— Впрочем, — продолжил де Шамбрюн, — доктор Бланке намерен проследить, чтобы интересующее нас дело было выгодно и рейху.

Шпац выбрал маленькое пирожное «наполеон».

— Коко уже выделила фонды. Правда, дорогая?

— Да. — Модельер сделала паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного. — Двадцать миллионов франков.

Даже у де Шамбрюна взлетели брови от такой суммы.

— С такими деньгами, уверен, дело быстро продвинется.

Шанель пришлось наступить себе на горло, предложив такие огромные деньги, но Шпац уверял, что это лишь мелкая рыбешка, на которую можно поймать кита. Погоня за богатством требует самых разнообразных жертв. Кто-то жертвует принципами, кто-то — собственной человеческой природой, а иногда приходится жертвовать и своими накоплениями, чтобы в результате получить еще больше.

Если Шанель удастся вернуть доходы, некогда переданные Вертхаймерам, ее богатство станет просто неисчислимым. А де Шамбрюн прекрасно разбирался в погонях за неисчислимыми богатствами. Хотя граф родился в состоятельной семье, он прекрасно понимал Шанель, чья тяга к деньгам тянулась из нищего детства. Вдобавок сейчас во Франции возникли особые условия, которые могли сыграть им на руку.

— У доктора Бланке большой опыт в подобных вопросах, — заявил де Шамбрюн, прихлебывая чай. — Полагаю, сейчас мы как никогда близки к победе.

Как раз в этот момент пожаловал сам доктор Бланке. Даже сегодня, в воскресенье, он прибыл в полной военной форме. Когда гость снял фуражку, оказалось, что волосы у него почти бесцветные, под стать столь же бесцветным глазам. В отличие от прочих, доктор не стал рассматривать роскошное убранство номера и рассыпать комплименты вкусу хозяйки.

— Хайль Гитлер, — произнес он безо всякого выражения и вскинул руку в нацистском приветствии.

— Хайль Гитлер, — отозвались остальные, с разной степенью точности копируя его жест.

В руках доктор Бланке держал портфель, украшенный красной свастикой, с которым не пожелал расстаться даже за столом, положив его себе на колени. Он также отказался от угощения и не стал поддерживать светскую беседу. Даже по воскресеньям он оставался занятым человеком.

— Моя клиентка хорошо известна и не нуждается в представлении, — сказал де Шамбрюн своему коллеге. — Мадам Шанель — добрый друг рейха и оккупационного правительства.

— Как я понимаю, мы обсуждаем вопрос восстановления прав гражданки арийского происхождения на собственность, которая была присвоена евреями? — У Бланке оказался высокий, неприятный тембр голоса, словно пила вспарывала жесть.

Гостю вкратце объяснить детали дела. Он внимательно слушал, делая пометки в блокноте, пристроенном поверх портфеля.

— Совершенно однозначный случай еврейского стяжательства, — изрек он наконец. — Восстановление справедливости для вашего клиента полностью совпадает с основными положениями политики арианизации. Однако все имеет свою цену.

Коко подалась вперед:

— Я предоставляю в ваше распоряжение двадцать миллионов франков.

Нациста совершенно не впечатлила и не удивила предложенная сумма.

— Деньги необходимо внести авансом.

— Не вижу никаких сложностей, — отозвалась Коко.

Бланке кивнул и сделал пометку в блокноте.

— Тогда я немедленно приступлю к действиям.

— Скажите, а все будет сделано законно?

— Не понимаю вашего вопроса, — холодно отозвался доктор Бланке.

Коко нахмурилась. Она уже много лет знала братьев Вертхаймеров. Пьер Вертхаймер, энергичный красавец, обожал ее и даже когда-то делал ей предложение.

— Я не хочу, чтобы происходящее подпортило мне репутацию. Мне просто важно вернуть свое.

Доктор Бланке поднял на Шанель водянистые глаза.

— Все будет сделано в соответствии с законами Третьего рейха.

Модельер обхватила себя тонкими руками, внезапно ощутив странную острую боль в груди.

— С ними будут плохо обращаться?

— С ними будут обращаться так, как они того заслуживают, — отрезал Бланке.

— Но мне… — Она чуть не застонала от нового приступа боли. — Мне не хотелось бы…

— Не тратьте на них свое сострадание, — бросил юрист. — Подумайте о себе. Вы говорили, что всего лишь хотите вернуть свое?

— Да! — выпалила она. Демон, десятилетиями пожиравший ее изнутри, вырвался наружу, точно древний дракон. — Я хочу вернуть свое!

— Тогда предоставьте это нам. — Доктор Бланке закрыл портфель. — Мы решим вопрос. Не забивайте себе голову деталями.

Глаза у Коко защипало от слез. Было ли это отвращение к себе за такой поступок или радость от скорой победы, которой она ждала столько лет, она уже не знала. Стараясь не размазать тушь, она аккуратно промокнула глаза шелковым платочком.

Шанель знала: как только гости уйдут, ей будет очень плохо. Но все-таки она получила то, чего хотела.

Оливия взяла с собой мольберт, холст и краски — так она обычно и собиралась на пленэр до войны. Вид принадлежностей для живописи вызывал странное ощущение и привычное и чуждое одновременно. Ведь с тех пор, как умер Фабрис, в ее душе царили лишь гнев и печаль.

Пробираясь между рядами виноградника, девушка с трудом усмиряла колотящееся сердце. Дожди и солнце благословили лозу, и она буйно разрослась; тонкие усики тянулись во всех направлениях, превращая пологую террасу в лабиринт. В воскресный полдень виноградник на Монмартре многим служил желанным зеленым убежищем, поэтому тут и там раздавались голоса, но их обладателей не было видно за густой порослью. Оливия подумала, что место для встречи выбрано очень удачно: в винограднике легко затеряться. А еще ей стало ясно, что тот, кто устроил встречу, хорошо знал саму Оливию — ведь ее привели именно туда, где она когда-то часто бывала и где сделала столько набросков.

Хижина, представляющая собой увитый плющом сарай, сложенный из старых камней, стояла посередине заброшенного участка земли, идущего под уклон. Поднявшись к ней по забирающей круто вверх тропинке, девушка с досадой заметила там садовника в синем комбинезоне, усердно наполняющего водой медный бак опрыскивателя.

Она тихо чертыхнулась. Возникла непредвиденная сложность: пока садовник не уберется подальше от хижины, нет никакого шанса встретиться со связным. Оливия нерешительно остановилась, держа под мышкой мольберт с кистями и красками. Садовник закончил качать воду и принялся разворачивать резиновый шланг, присоединенный к баку. Когда он поднял кончик шланга, на листву из насадки с шипением стали разлетаться мелкие брызги голубой жидкости.

— Это медный купорос, — вдруг сказал садовник по-английски, напугав Оливию. — Вернее, бордоская смесь. Помогает от грибка и плесени.

Девушка нерешительно подошла к нему.

— Вы…

— Что вы хотели мне сказать? — перебил садовник, сосредоточившись на лозе, которую обрызгивал.

Она замялась.

— Откуда мне знать, кто вы такой?

Мужчина бросил на нее быстрый взгляд, на мгновение показав суровое загорелое лицо.

— Разложите свой мольберт, Оливия.

Он знал ее имя, и это немного успокоило девушку. Но ее по-прежнему не отпускали подозрения.

— Зачем?

— У меня есть причина находиться здесь, — раздраженно пояснил мнимый садовник. — Вам она тоже нужна.

— Ну хорошо.

Она установила мольберт, закрепила на нем подрамник с чистым холстом и разложила краски. Потом взяла мелок и стала делать набросок мужчины быстрыми решительными штрихами.

— Как мне вас называть?

— Джек.

— Вы американец?

— И что?

— Я думала, придет человек из Сопротивления.

— А прислали меня. И я все еще жду ответа на свой вопрос.

— Я работаю горничной в «Ритце», — начала Оливия.

— Это я знаю, — перебил мужчина. — У вас есть информация о Геринге?

Она продолжила рисовать, стараясь передать решительные движения собеседника, и одновременно рассказала о том, что слышала от Геринга о его отношениях с Гитлером. Садовник молча слушал, переходя от лозы к лозе и по-прежнему пряча лицо. В теплом воздухе стоял металлический, но на удивление приятный запах медного купороса.