— Вас скоро освободят.

Девушке показалось, что она ослышалась.

— Простите, что?

Вместо ответа гестаповец достал лист бумаги и положил его на стол перед ней:

— Прежде чем покинуть нас, заполните эту форму. Пишите «да» или «нет» в указанных квадратах, пожалуйста. С вами хорошо обращались?

Оливия задумалась, но потом увидела выражение лица Келлермана и написала «да».

— Вы получали еды и воды в достаточном количестве и надлежащего качества?

Она снова написала «да».

— Позволяли ли вам выходить на свежий воздух и двигаться?

И опять «да».

Вопросов было несколько, и каждый давал возможность выдвинуть жалобу или претензию. Гестаповец и консул невозмутимо наблюдали, как Оливия дает нужные ответы, ведь в противном случае ее могли и не выпустить.

Когда узница поставила свою подпись, Келлерман забрал у нее бумагу.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — сказал он. — С вашего позволения, я оставлю себе ваш блокнот с рисунками. У вас явный талант.

Оливию взбесила его показная любезность, но потом она одумалась. В рисунках нет ничего противозаконного, а сейчас ей важнее всего выбраться на свободу.

— Весьма польщена, — с иронией бросила она.

— Хайль Гитлер, — отсалютовал гестаповец.

Он проводил их в другую комнату, где на стуле лежала одежда Оливии. Даже надевая собственные вещи, которые теперь были ей велики, она никак не могла поверить своему счастью.

— Спасибо, — тихо сказала Оливия, повернувшись к Нордлингу, когда они шли по лабиринту коридоров к выходу. — Без вас я бы погибла.

— Я пытался вызволить вас с того самого дня, как узнал о вашем аресте. Меня не пускали к Келлерману. А теперь гестапо потеряло к вам интерес. Разумеется, обвинения смехотворны. Мне очень жаль, что с вами такое случилось.

— Капитан говорил, что вы признались в выдаче мне поддельного паспорта.

— Надеюсь, вы понимаете, что это ложь.

— Да.

Вот только теперь она уже ни в чем не была уверена. Две недели в застенках гестапо разрушили ее силу воли и представление о том, кто она такая.

— Должно быть, вы голодны, — заметил консул. — Могу я пригласить вас пообедать?

— Я ужасно выгляжу. Спасибо за предложение, но мне хочется скорее попасть домой и принять ванну. За это время мне ни разу не дали помыться.

Образ огромной ванны с когтистыми лапами-ножками и стертой до металла эмалью вдруг стал воплощением всех ее мечтаний. Ванна и сон в собственной кровати — вот о чем думала Оливия, выходя из дверей тюрьмы на свободу морозного утра.

У ворот их ожидал представительский «вольво» со шведским флажком на капоте. Когда машина тронулась, девушка откинулась на обтянутую кожей спинку сиденья и закрыла глаза.

«Я Оливия Олсен, — сказала она себе. — Я Оливия Олсен. И никто этого у меня не отнимет».

Ей хотелось сразу вернуться на работу, но месье Озелло настоял, чтобы она немного отдохнула.

— В «Ритце» сейчас тихо. Мы справимся без вас, пока вы не восстановите силы. Мы понимаем, через что вам пришлось пройти.

Парижане и впрямь хорошо представляли, что такое тюрьма гестапо, поскольку аресты производились все чаще. Немцы крепче и крепче впивались в горло завоеванного народа. Каждую неделю в тюрьму попадали сотни человек за торговлю или покупки на черном рынке, за проявление неуважения к фашистам или нарушение комендантского часа.

Бойцы Сопротивления устраивали дерзкие нападения на немецких офицеров, особенно часто — в метро или на людных остановках. Партизанам удалось уничтожить военно-морского атташе и еще несколько высших офицеров. Вот только наказанием за террор стал расстрел двадцати заложников и десятки арестов.

Оливия старалась прийти в себя, но то и дело просыпалась от ночных кошмаров. Ей было никак не избавиться от мыслей о том ужасе, который она своими глазами видела в тюрьме Френа. А еще ей очень хотелось увидеть Джека.

Утром в воскресенье, услышав его шаги, она подбежала к двери и распахнула ее. Как обычно, гость пришел не с пустыми руками: на плече у него висел большой вещмешок. Одет американец тоже был как обычно, в линялые джинсы фермерского работяги. При виде его загорелого лица с проницательными серыми глазами у девушки дрогнуло сердце.

Он так крепко обнял ее, что у Оливии перехватило дыхание. Потом Джек сделал шаг назад, чтобы внимательно рассмотреть ее. Выражение его лица осталось прежним, но в глазах что-то изменилось.

— Черт побери, — тихо произнес он.

— Я так ужасно выгляжу?

— В общем, да.

— Какой ты дипломатичный.

— Мама учила меня говорить только правду. — Он подвел девушку к окну и стал вглядываться ей в лицо при бледном свете холодного утра.

— Тебя били?

— Со мной еще обращались сносно по сравнению с остальными заключенными. Видимо, потому что считали меня шведкой. Хотя выгляжу я, наверное, неважно.

— Ты все та же прелестная девочка.

От этих слов ей сразу стало намного легче.

— Надеюсь, у тебя в рюкзаке полно еды. Меня там не особо кормили.

— Ну, кое-что есть, но в основном здесь одежда. Я останусь у тебя на неделю.

Оливия моргнула.

— Правда?

— То есть если ты не против, конечно. Ты нуждаешься в уходе.

— Да-да, — с готовностью согласилась она. — Действительно нуждаюсь.

Оставив шутливый тон, она рассказала ему о допросах и о том, чего, по ее мнению, добивался Келлерман.

— Вряд ли гестаповцы знали, чем я занимаюсь на самом деле. Им был нужен компромат на Германа Геринга. Даже странно было его защищать. Но, по-моему, сработало.

— Ты права. Вся эта история похожа на затею Гиммлера.

— Мне очень повезло, дурень.

— Да, так и есть. Я с ума сходил от беспокойства.

— Я бы никогда тебя не предала, — заверила она. — Что бы они ни делали.

— Знаю.

— Да мне и говорить-то было нечего. — Девушка погрустнела. — Ты просто парень, который назвался Джеком и приходит по воскресеньям за пленкой. У тебя даже имя ненастоящее. Если бы я выложила все, что мне известно, тебя все равно не нашли бы. Хоть мы и спим с тобой в одной постели, мы совершенно друг друга не знаем.

— Мне очень жаль, — тихо ответил он. — Но придет день, и все изменится.

— Знаешь, почему я все время называю тебя дурнем? Потому что мне неприятно звать тебя Джеком, ведь это не твое имя. А дурень — это прозвище, которое дала тебе я. Единственная часть тебя, которая принадлежит мне.

Он погладил ее по волосам.

— Хочешь, скажу тебе, как меня зовут?

— Нет. Я не хочу знать то, что может тебе навредить.

Какое-то время они просто смотрели друг другу в глаза, думая о том, что никогда не будет сказано вслух, а потом глаза девушки наполнились слезами. Джек обнял ее, и она расплакалась у него на груди.

Наконец она отстранилась от него и вытерла щеки.

— Не бойся, больше никаких рыданий. Мне просто надо было избавиться от накопившихся слез.

Джек пошел к своему вещмешку.

— Надеюсь, ты ешь зайчатину.

— Я ем все, что дают.

Он поставил жаркое тушиться на плитке и стал распаковывать веши. Наблюдая, как он развешивает свою одежду и обустраивается в студии, Оливия ощущала тихую радость, и тяжесть, тучей висевшая над ней со дня освобождения, наконец начала таять.

Словно уловив настроение девушки, Джек оглянулся на нее через плечо.

— Как в детстве, когда играли в дочки-матери.

— Обожаю играть в дочки-матери.

— Давненько я не практиковался.

— Ничего, я тебя научу.

Он осмотрел ее стопы, пострадавшие от деревянной обуви.

— Давай-ка вытащим эти занозы, пока не загноились. Скажи, если будет больно.

— Люблю, когда мужчина у моих ног, — пошутила Оливия, а потом молча терпела, пока Джек вынимал занозы и обрабатывал раны. — Мне там было очень страшно, — призналась она под конец. — Иногда всю ночь напролет раздавались крики. Я этого никогда не забуду.

— Да, не забудешь. Но ты научишься с этим жить.