— Так ты вуайеристка.

— О, я люблю наблюдать за спектаклем с самых лучших мест. Она моя любимая клиентка, а ты моя любимая актриса.

— Как мило, — сухо заметила Арлетти.

Она смогла уйти только после окончания приема, в два часа ночи. К тому времени большая часть гостей была уже неприлично пьяна, женщины потеряли лоск, а мужчины отбросили хорошие манеры. Ледяные лебеди превратились в бесформенных чудовищ, а деликатесы на них — в неаппетитное месиво.

Немцы предоставили ей «мерседес» с шофером, который и отвез ее в отель «Ланкастер», где она на тот момент остановилась. Сверкающий посольский автомобиль со свастикой проезжал через все посты без остановок. Комендантского часа для него не существовало. Арлетти смотрела в окно на прекрасный безжизненный город, очертания которого серебрил свет полной луны.

Отель был скромным, но удобным, и находился на Елисейских Полях. Стук высоких каблуков Арлетти эхом разнесся по мраморному полу пустого фойе. Когда она подошла к стойке администратора, чтобы забрать свой ключ, престарелый ночной портье крепко спал. Увидев, что крючок для ее ключа пуст, она сразу поняла, кто ее ждет наверху.

Антуанетта д’Аркур сидела на балконе с сигаретой в одной руке и бокалом бренди — похоже, не первым — в другой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Арлетти.

— Смотрю на свою страну, — хрипловато ответила подруга, взмахнув рукой в небо.

— Ты имеешь в виду луну?

— Я туда эмигрировала, когда у меня отняли Францию. Я видела, как ты подъехала. Отличная немецкая машина. Ты повеселилась на немецком мероприятии?

— Тебе тоже следовало поехать, — заметила Арлетти, снимая шаль. — На твое отсутствие обратили внимание.

— Женщины моей семьи вышивали гобелен из Байе[23]. — Антуанетта шумно отхлебнула бренди. — Мы уже были герцогами д’Аркур, когда эти мерзкие гунны ели желуди в лесу.

— Ты уже говорила. Но с того времени кое-что изменилось.

— Зато я осталась прежней. — Бутылка с напитком оказалась рядом с Антуанеттой, и она щедро плеснула в бокал янтарной жидкости, протянув его подруге: — Вот, продезинфицируй организм.

Арлетти обратила внимание на потемневшую опиумную трубку, лежавшую возле бутылки, но промолчала. Сев в кресло рядом с подругой, она приняла бокал у нее из рук.

— Немцы хотят, чтобы я снялась для них в пяти фильмах. Полмиллиона за фильм и абсолютное подчинение их руководству.

— Взяв тридцать сребреников, Иуда повесился, и у него вывалились кишки[24].

— Здесь немного иная ситуация.

— Как скажешь.

— Я не говорю, что собираюсь согласиться. Арлетти (Сделала глоток из бокала. — Не грусти. Когда-то ты любила жизнь, Антуанетта.

— Я люблю не жизнь, а тебя.

— Ты больше не смеешься.

— В музыкальной шкатулке сломалась пружина.

Арлетти вдохнула пряный аромат напитка.

— На приеме была Шанель. По ее мнению, надо примкнуть к волшебному кругу, иначе мы просто погибнем.

— Шанель — коллаборационистка. Она дождется пули, вот увидишь.

Отказавшись от дальнейших споров, Арлетти допила бренди.

— Я пойду в кровать.

Она вернулась в комнату, разделась, смыла косметику и забралась под одеяло. Спустя какое-то время к ней, не раздеваясь, присоединилась Антуанетта. Арлетти поняла, что подруга плакала. В тот вечер они не прикасались друг к другу. К большому облегчению Арлетти, герцогиня не желала любви. Она вскоре уснула, и всхлипы сменились храпом.

В три часа ночи Оливия услышала скрип ступеней и выскочила из дверей студии. К ней поднималась Мари-Франс. Девушка молилась, чтобы Фабрис вернулся вместе с матерью, но та пришла одна. Измученная и усталая, женщина поначалу не могла произнести ни слова, только сидела на предложенном стуле и тяжело дышала. Оливия налила ей стакан воды.

— Я не видела его, — наконец выдохнула Мари-Франс. — Меня не пустили к нему, хоть я и прождала там несколько часов. А потом жандармы сказали, что его забрали в гестапо.

— Гестапо! — У Оливии сжалось сердце, ноги подкосились, и она рухнула на стул рядом с Мари-Франс. — Это из-за его статей?

Та кивнула.

— Они устроили рейд и застали печатный станок за работой. Один из друзей их предал. — Обычно круглое, с пухлыми щечками лицо Мари-Франс теперь осунулось и побледнело. — А у Фабриса нашли на руках следы чернил.

— О боже! — Оливия в ужасе прикрыла рот руками

У матери больше не осталось слов. Девушка потянулась и обвила ее руками, и некоторое время женщины так и просидели обнявшись.

— Они поймут, что он неопасен, — заявила Оливия, отчаянно мечтая, чтобы так и вышло. — Увидят, что он просто молод и не замышлял никакого зла.

— Так мне и сказал сержант в полиции. Завтра пойду в гестапо и попробую за него похлопотать.

— А я ведь его предупреждала.

— Я тоже, — устало кивнула Мари-Франс. Она прижала ладони к глазам. — Мне надо поспать, Оливия. Сейчас еще комендантский час. Я и сюда добралась только потому, что меня проводил один из жандармов. Можно мне лечь на полу?

— Не говорите глупостей. Мы поместимся на кровати.

И они легли рядом, в темноте думая каждая о своем. С тех пор, как немцы вошли в Париж, Монмартр опустел, и ночную тишину нарушал лишь редкий лай собак, брошенных бежавшими хозяевами. Сейчас стояла полная луна, и псы заунывно выли. Оливии казалось, что они оплакивают потерянные души.

Выспаться обеим женщинам не удалось. В половину пятого они поднялись, молчаливые и опустошенные, и стали собираться. Оливия направлялась на работу, а Мари-Франс — в гестапо. Девушка приготовила на спиртовой горелке суррогатный кофе из жареных желудей, поскольку настоящий кофе давно исчез с прилавков вместе с сахаром и молоком.

Ровно в пять утра они вышли из квартиры и поспешили на остановку, чтобы занять очередь на трамвай. Утренний свет казался жестким и как-то особенно ярко выделял свастику на флагах, которые теперь висели на каждом углу оккупированного города, точно символы неизбежных потерь.

С Мари-Франс Оливия рассталась на улице. Опухшие веки бедной женщины теперь окружали черные тени, а губы за одну ночь высохли и потрескались. Казалось, она умирает на глазах, но девушке нечем было ее утешить.

Оливия внезапно осознала, что вплоть до сегодняшнего дня не относилась к своему французскому приключению с должной серьезностью. Они вместе с Фабрисом играли в совместную жизнь и любовь, но теперь время игр прошло: его судьба висит на волоске, а она беременна. В этот миг Оливию навсегда покинули юность и легкость вместе с мечтами, которым она когда-то позволила себя увлечь. Реальность мощной волной ворвалась в тихую и безопасную заводь.

Пока Оливия стояла в переполненном трамвае, внутри нее холодной змеей сжимался ужас. Ей было страшно представить чувства Мари-Франс. Они обе понимали, что не стоит ждать милосердия и сострадания от гестапо, и все же именно на это девушка сейчас уповала и об этом молилась. Им ведь нужна всего лишь капля жалости, лишь кроха понимания порывов молодого образованного мужчины с уязвленным чувством гордости. Потом она вспомнила, о чем писал Фабрис в своих листовках, как призывал патриотов Франции к оружию, как убеждал их сопротивляться нацистскому режиму всеми доступными способами. И тогда ей стало совсем плохо.

Она подумала о смеющихся губах Геринга, о его круглом веселом лице, напоминающем карнавальную маску. Достаточно ли она нравится ему, чтобы он вступился за Фабриса? Оливия помнила его слова о концентрационных лагерях. Если ей удастся пробудить в рейхсмаршале хотя бы искру интереса к себе, она сможет попытаться спасти Фабриса.

Однако в «Ритце» ее ожидало горькое разочарование: Геринг накануне вылетел в Германию. Когда она вошла в императорский номер, то обнаружила там рабочих, которые устанавливали огромную ванну и проводили дополнительные телефонные линии. Здесь ей нечего было делать. Тогда она решила поговорить с месье Озелло, но потом отмела и эту мысль. Оставался один человек, который обладал достаточными полномочиями, чтобы ей помочь.