— Правда? Ты не шутишь?

— Фабрис! Конечно, нет.

Он прижал ее к себе.

— Это самая лучшая в мире новость! Теперь все будет по-другому! — Он отстранился, глядя на нее сияющими глазами. — Я уже чувствую себя другим человеком!

Оливия решила не упускать шанса для серьезного разговора.

— Теперь и правда все будет по-другому, дорогой, и тебе придется измениться. Оставь свои подпольные листовки. Если нацисты тебя поймают, ты попадешь в концентрационный лагерь. Или еще хуже. Сейчас надо думать не только о себе.

Фабрис нахмурился, и девушка испугалась, что он начнет спорить, но юноша только кивнул с серьезным видом.

— Конечно, ты права.

Оливию накрыла волна облегчения.

— Так ты больше не будешь писать статьи? И печатать листовки тоже не будешь?

Он поежился, а потом рассмеялся.

— Даю слово. Я даже устроюсь на нормальную работу и начну приносить домой мясо.

К горлу Оливии подкатил комок, она опустила взгляд на его руки, покрытые чернильными пятнами, и подумала, что бесконечно любит этого мужчину, подарившего ей ребенка.

— Я знаю, как тебе трудно, — тихо произнесла она. — Знаю, что происходящее для тебя невыносимо, и прости за все, что я наговорила. Пожалуй, появление малыша станет для нас спасением. Новым началом. Новой надеждой.

— Да! — Он тоже чуть не плакал. — Но теперь нам больше нельзя заниматься любовью?

— Почему же, — улыбнулась Оливия, обвивая его шею руками и увлекая за собой на кровать. — Еще как можно.

Все номера «Ритца» были заполнены. Гости, которых самым бесцеремонным образом выселили со стороны, выходящей на Вандомскую площадь, перебрались в свободные комнаты с окнами на рю Камбон. Немцы же превратили «свою» сторону отеля в своеобразный клуб для первых лиц люфтваффе. Поскольку, кроме управления городом, офицеры не знали иных забот, они занимали свободное время застольями, выпивкой, покупками (франк так обесценился по сравнению с немецкой маркой, что они могли позволить себе любую роскошь) и общением с дамами. Ночные гостьи, торопливые и смущенные, дерзкие и вызывающие, которых Оливия теперь часто встречала в гостиничных коридорах, стали для нее новым утренним атрибутом. Сегодня она тоже заметила нескольких таких посетительниц, торопящихся к выходу из «Ритца», и вежливо поздоровалась с ними, потому что не считала себя вправе кого-либо осуждать.

Воспоминания о прошлой ночи наполняли ее теплом. Фабрис согласился оставить свою антигитлеровскую деятельность и найти настоящую работу! У нее снова появилась уверенность в завтрашнем дне. Да, время сейчас непростое, но вдвоем они справятся с любыми трудностями.

Мари-Франс пока ничего не знала. Влюбленные договорились, что Оливия сначала посетит доктора и получит подтверждение, а уж потом они обо всем расскажут матери Фабриса. И вместе отпразднуют счастливое событие.

Отель вовсю готовился к завтраку. В коридорах издерганные официанты катили перед собой поскрипывающие колесами тележки с кофе и пирожными, ругаясь себе под нос, когда сталкивались с персоналом или натыкались на сверкающий ботинок одного из охранников перед номерами особо важных персон.

— Вообще-то, все не так уж плохо, — сказала Мари-Франс Оливии в раздевалке. — Некоторые из гостей привезли собственных денщиков, чтобы те следили за их формой. Меньше работы для нас.

В приоткрытую дверь заглянул месье Озелло.

— Геринг распорядился, чтобы его разбудили в семь тридцать, сообщил он. — Тележку с его завтраком подготовят к семи двадцати пяти. Вы, Оливия, войдете в номер вместе с официантом. И бога ради, не забывайте улыбаться!

Девушка в ответ оскалила зубы в притворной улыбке.

Перед входом в императорский номер стояли четыре охранника. Один из них тщательно обыскал тележку и пожилого официанта, приподнял крышку с каждого блюда и перебрал сложенные газеты, словно всерьез полагая, что между ними могли спрятать кинжал.

Наконец им позволили войти. Официант с трудом вкатил тележку в полутемный номер, старательно объезжая разбросанный повсюду багаж, а Оливия принялась распахивать шторы. Из всех спален, которыми располагал этот номер, Геринг выбрал именно спальню Марии-Антуанетты. Когда девушка раздвинула шторы на окне, выходящем на Вандомскую площадь, рейхсмаршал сел в постели. Огромная фигура в шелковой пижаме цвета мальвы странно смотрелась на изящной дамской кровати. Похоже, Геринг давно не спал: пунцовые щеки были выбриты и припудрены, а светлые глаза сияли.

— Немедленно уберите отсюда этого старого обормота. — Он указал толстым пальцем на официанта, а когда тот поспешно ретировался, продолжил: — Мне больше нравится проводить утро с женщинами. С мужчинами я достаточно общаюсь и днем. Итак, что ты принесла мне, моя дорогая? — жадно осведомился он.

Оливия подкатила тележку к кровати.

— Вот кофе, сладкие и пряные рулеты, пирожные, ветчина, колбаски, паштет, круассаны, сыры, консервированные и свежие фрукты…

— Прекрасно, прекрасно. — Он перекатился на бок, отчего пружины кровати жалобно скрипнули, и принялся расставлять тарелки с угощениями вокруг себя прямо поверх покрывала с тонкой вышивкой. — Перенеси вон ту картину на стул, чтобы я ее видел.

Оливия обернулась. В утреннем свете она заметила пять или шесть картин, прислоненных к мебели. Это были настоящие шедевры работы старых мастеров. Похоже, вчерашний день рейхсмаршал провел с пользой для себя.

Сейчас он указывал на портрет ребенка, написанный маслом. Прямо на Оливию с полотна XVII века смотрело удивительно живое личико в обрамлении тончайшего кружевного воротника. Послушно подняв картину, девушка не сдержала удивленного восклицания:

— Да это же Рубенс! Портрет одной из его дочерей!

— Клары Серены, — с удовлетворением подтвердил Геринг. — Похоже, ты разбираешься в живописи.

— Да, немного.

Рейхсмаршал принялся жадно поглощать завтрак, энергично двигая челюстями и шумно прихлебывая кофе. Глаза у него поблескивали от удовольствия.

— И что ты скажешь о моем вкусе?

Оливия в изумлении переводила взгляд с одной картины на другую.

— Прекрасные полотна. Должно быть, из частной коллекции, потому что я не видела их в музеях.

— До музеев тоже дойдет очередь, — пообещал Геринг. — Всему свое время, моя дорогая Оливия. — Он сопроводил свои слова взмахом руки с зажатым в ней круассаном. — Так, значит, тебе нравятся красивые вещи? Ну конечно нравятся. Истинно благородная душа тянется к красоте, как цветок тянется к солнцу.

Девушка молча потупилась, а гость схватил газеты и быстро просмотрел их. Маленькие глаза стремительно перескакивали с одного заголовка на другой, выдавая живой и острый ум.

— Наконец-то эту демократическую шваль уберут с улиц, — заметил рейхсмаршал, с удовлетворением отбрасывая газеты в сторону.

Пока он читал, Оливия быстро сновала по номеру, переставляя картины в более безопасные места, подбирая и складывая одежду, разбросанную по комнате. Несколько раз на прикроватной тумбочке звонил телефон, и Геринг брал трубку. В основном разговоры были короткими и отрывистыми — кроме последнего, который продолжался дольше остальных. Судя по постоянно повторяющимся словам «Mein Führer[22]», гость разговаривал с Гитлером.

В номер вошел секретарь, за ним несколько офицеров, и вскоре в спальне стало не протолкнуться от мужчин в форме. Решив, что рейхсмаршал закончил с завтраком, Оливия собрала все тарелки обратно на тележку и покатила ее к выходу. По пути она рассматривала оставшуюся еду, прикидывая, что можно будет прихватить домой, но тут Геринг крикнул ей вслед:

— И не забудь: в этом номере не должно быть никого, кроме тебя!

Почувствовав на себе дюжину пристальных взглядов, с удивлением изучавших ее, Оливия втянула голову в плечи и поспешила к выходу.

На нее навалилось столько работы, что пришлось забыть обо всех своих тревогах. Ей было некогда отдохнуть и даже пообедать: везде требовались ловкие и умелые руки. Однако незадолго до окончания смены она наткнулась на Мари-Франс, уже в пальто и бледную, которая мчалась к выходу.