Джек нежно ее поцеловал.

— Небось, ты даже Геринга жалеешь?

— Однажды я хотела зарезать его во сне, — со смехом напомнила Оливия.

— Какая же ты временами кровожадная!

И они снова любили друг друга, а потом просто лежали рядом, наслаждаясь покоем. Их тела теперь настолько сроднились, что даже недолгая разлука заставляла влюбленных ощущать одиночество. И даже больше того: от каждого из них словно отрывалась часть, а целостность восстанавливалась, только когда они снова были рядом.

— Сопротивление занесло имя Арлетти в список, — сказал наконец Джек.

— Какой список?

— Тех, кого они убьют, когда представится возможность.

— Нет! — Оливию обдало холодом. — Она такого не заслуживает. Ты можешь их остановить?

— Это решение самих бойцов, и я не в силах на него повлиять. К тому же Арлетти — не просто женщина, которая спала с немцем. Она символ страны, само воплощение французского духа. И в ее поступке видят настоящее предательство.

— А как же тогда французские генералы, которые добровольно сдались нацистам в сороковом? — не удержалась Оливия. — А жандармы, которые пляшут под дудку гестапо? А французские миллионеры, заключающие сделки с немцами в «Ритце»? Или эти преступления не считаются предательством?

Он улыбнулся запальчивости девушки.

— А я и не говорил, что решение бойцов Сопротивления логично. В них говорит обида.

— Какая несправедливость! — Оливия приподнялась на локте, повернувшись к любимому: — Что с ней сделают?

— Выманят ночью на улицу и пристрелят.

— И это спасет Францию?

— Нет, но поможет французам вернуть самоуважение.

— До чего же мерзко! — взорвалась Оливия. — Арлетти — всего лишь беззащитная женщина!

— Сейчас очень важное время. Ход войны наконец переломился. Все, что укрепит дух французов, поможет им подготовиться к сражению.

— Убийство Арлетти не укрепит дух! Оно только потрясет всю страну!

Джек погладил ее по щеке.

— Люблю, когда ты становишься неистовой селянкой.

Но Оливия оттолкнула его руку:

— Мне не нужно твое снисхождение. Передай своим маки, что есть дела поважнее убийства актрисы.

На лице американца читалось сострадание.

— Милая, по-моему, ты не понимаешь, насколько бойцы ненавидят таких женщин. Им кажется, что она весь народ уложила под врага. Так что жалости Арлетти не дождется.

Оливия встала и вышла на балкон, закутавшись в халат. Был ранний вечер, и весна еще не решила, на какой погоде остановиться. Садилось солнце, окрашивая багрянцем небо над далеким куполом Сакре-Кёр. Девушке вдруг показалось, что если она сейчас сумеет назвать эти цвета, которые можно передать только кистью, если различит их переливающиеся оттенки, то к ней придут мудрость и понимание мира. А вместе с ними — и ответ на вопрос, как могут люди быть такими глупыми и ограниченными.

«Она весь народ уложила под врага». Какая поразительная нелепость! Неужели участники Сопротивления считают, будто все женщины принадлежат им, как коровы на французских лугах? Чего именно мужчины ждут от женщин? Что те смогут думать и поступать по-мужски, жертвовать всем ради великой идеи? И в то же время будут с готовностью раздвигать ноги, когда их мужчины захотят ласки и утешения?

Арлетти символизировала нечто большее, чем Францию. Она была воплощением красоты и самой женственности — великая актриса, которая умела передавать чувства, знакомые только женщинам. Но сильному полу нет никакого дела до сложностей женской души. Им на нее плевать. Мужчины требуют одного: чтобы женщина была порядочной в их понимании. А во всех иных случаях на нее объявляют охоту, выманивают на улицу и убивают.

Смерть Арлетти лишит мир ярких красок. А ее палачи тем самым возложат на жертву ответственность за собственные неудачи и трусость. Как всегда, во всем будет виновата женщина. Дочь Евы, виновницы изгнания из рая.

Девушка вспомнила обо всем, через что прошла за последние четыре года, о потерях, об опасностях, с которыми ежедневно сталкивалась, о риске и душевном выгорании. И ради чего? Ее тошнило от лицемерия французов. Оливия была бы рада заплакать, но слезы у нее давно кончились.

Подошел Джек и обнял ее за плечи.

— Я тебя расстроил, — тихо сказал он. — Прости. Война — страшная вещь.

— Уж слишком она затянулась, — горько сказала Оливия.

— Верно. И победа еще далека. Ты должна взять себя в руки.

— Скажи, чтобы оставили Арлетти в покое.

— Попробую, но не могу ничего гарантировать.

— К тебе прислушаются.

— Сомневаюсь. Партизаны мне не подчиняются. Я лишь помогаю им портить жизнь фрицам.

— Арлетти убьют не ради того, чтобы навредить немцам, а исключительно из злости.

— Может, ты и права.

— Если она пострадает, пусть Сопротивление забудет об информации, которую получало через меня. Больше ты от меня ни слова не услышишь. Так и передай.

Джек развернул ее к себе лицом, заглянул в глаза и понял, что она не шутит.

— Хорошо, — сказал он. — Я передам.

— Скажи, что мы боремся за лучший мир, а не стараемся сделать его еще хуже.

— И это тоже передам.

— Я говорю серьезно.

— Знаю. — Серые глаза американца теперь смотрели на нее по-новому, с уважением. — А теперь возвращайся в постель. Тут холодно.

Оставив закат догорать, они закрыли ставни и вернулись в кровать, чтобы снова заняться любовью.

Словно в ответ на этот разговор, на следующей неделе Арлетти появилась в «Ритце». Она сняла один из скромных номеров вдоль рю Камбон, с глазурованной печью и окном, выходящим на улицу.

Оливия с особой тщательностью подготовила номер, поставив туда вазу с яркими желтыми нарциссами и белыми весенними лилиями. Ближе к полудню девушке передали, что Арлетти хочет ее видеть. Актрису она застала в кровати; та выглядела очень усталой.

— Вам нехорошо? — забеспокоилась Оливия.

— Меня тошнит.

— Вызвать вам доктора?

— Не надо докторов. — Арлетти кивнула на стул возле кровати: — Сядь и поговори со мной.

Оливия опустилась на стул. Актриса была по-прежнему красива, но лицо у нее осунулось, а безупречная кожа побледнела. Девушка поняла, что Арлетти тоскует по Зерингу: глубина и сила их любви была заметна даже непосвященному взгляду.

— Вам что-нибудь принести? Может, чаю?

Не беспокойся. — Она посмотрела на девушку огромными сияющими глазами. — В конце концов я выбросила его в реку.

Оливия сразу сообразила, о чем идет речь: они словно продолжили прерванную почти два года назад беседу.

— Он обрадовался?

Актриса устало улыбнулась.

— Поразился. Это же Картье, золото с бриллиантами.

— Да, я знаю.

— Наверное, я и хотела его поразить. Некоторые мужчины сияют, когда влюбляются. Другие мрачнеют, как штормовое небо, и бушуют, точно избалованные дети, ревнивые и невоспитанные. Таким и был Ганс-Юрген. Я хотела его наказать своим поступком, наказать за претензии и укоры. Но когда женщина наказывает мужчину, чаще всего больший вред она причиняет себе. К тому же он вовсе не расстроился. Воспринял мой жест как комплимент. Теперь я жалею, что лишилась портсигара.

— А я жалею, что вы не отдали его мне.

Арлетти расхохоталась. У нее был простой хрипловатый смех, а не деланое музыкальное хихиканье, как у женщин, приходивших на пятичасовые чаепития в «Ритц».

— И то правда. Вот до чего я докатилась. — Она продемонстрировала девушке голубую картонку с сигаретами «Житан». — Ты куришь?

— Бросила. Мне это было не по карману.

— Тогда не буду тебя искушать. — Арлетти зажгла сигарету и выбросила спичку. — Гансу не нравилось, когда я курила, он ненавидел вкус табака у меня на губах. Но теперь меня никто не целует, так что нет смысла сдерживаться, правда? — Некоторое время она молча курила, глядя прямо перед собой, а потом вдруг произнесла: — Я беременна. От него. — И посмотрела на Оливию: — Что скажешь?