Мне понадобилось три секунды, чтобы вникнуть в смысл этого бреда. У меня даже щека задергалась.

— Вы там все с ума посходили? Осень на дворе! Где я найду побеги молодого бамбука?

Чжун Лян плутовато усмехнулся и вытащил из кармана купон супермаркета.

— Консервированные бамбуковые побеги «Четыре сезона» — два по цене одного!

В общем, проще было согласиться, чем отнекиваться. Я пошла с Чжун Ляном в супермаркет, оказавшийся набитым битком. Протискиваясь сквозь толпу, я мысленно кляла на все лады Чжун Ляна, который уже пропал неизвестно куда.

Все еще не оправившись от похмелья, я искала эти мифические консервированные побеги по всему магазину и вдруг почувствовала острую боль в лодыжке. Обернувшись, увидела Цзян Таня: он сжимал в руке пакет с замороженными свиными потрохами и искал что-то на стеллаже с овощами. Я окликнула его по имени и схватила за руку.

Он испуганно дернулся от неожиданности, и потроха с грохотом упали на пол. Секунду он вглядывался в меня, потом расплылся в улыбке:

— О, привет! Что ищешь?

— Побеги молодого бамбука, — промямлила я.

— Побеги… — повторил он с очаровательным выражением грусти на лице.

Меня это почти умилило, но писательский инстинкт не дремал, и я усилием воли взяла себя в руки.

— Когда ты сегодня идешь на раскопки? — спросила я.

— Часов в шесть, — ответил он, как будто это было самое обычное дело.

— Так поздно?

— Нет смысла приходить рано, когда искать нечего. Я решил, что еще успею перекусить.

— Позвони мне, если вспомнишь что-нибудь интересное, — не отцеплялась я.

— Ладно, — ответил он, схватил тыкву стремительным движением бойца кунг-фу, затем подобрал с пола пакет с потрохами и зашагал прочь, но, что-то вспомнив, обернулся.

— Консервированные побеги на второй полке слева от тебя.

Я взглянула — ну да, вот они, «Четыре сезона», половина полки ими заставлена. В точности как в телевизионной рекламе. Я схватила банку и пошла платить. В очереди, на два человека впереди меня, стоял зайка мой Чжун Лян с кучей снеков — похоже, запасы делает на случай голода. Я бросила банку с побегами ему в тележку и решила, что могу быть свободна: я сделала все, что от меня требовалось.

Однако Чжун Лян не хотел меня отпускать.

— Может, позвонишь профессору? — лукаво спросил он. — Скажи ему, что купила побеги, а то он меня ругать будет.

Ну что ж, если идти за Буддой, так прямо на небеса. Я без особой охоты достала телефон и набрала номер. Профессор снял трубку после первого звонка.

— Ты купила побеги?

— Да, — ответила я, не зная, смеяться или плакать.

— И всё? — Кажется, он остался недоволен.

— Всё. — У меня не было сил говорить что-то еще.

— Завтра тебе придется сделать это снова.

Я решила, что ослышалась.

— Что?..

— Тебе нужно будет купить завтра еще побегов. — Голос у него был непреклонный.

— Черта лысого! — Я бросила трубку и рванула к выходу, не обращая внимания на Чжун Ляна, который звал меня.

Черт возьми! Пусть я никто и ничто, но мне, вообще-то, нужно на жизнь зарабатывать. Всё денег стоит, и немалых. Он что, думает, я тут сижу и жду его поручений?

Я решила: позвоню Цзян Таню и буду приставать к нему до тех пор, пока он не согласится взять меня на раскопки. Если удастся подцепить пару интересных деталей — вот и сюжет для рассказа, который принесет мне хотя бы деньги, если уж не слезы читателей. Увы, Цзян Тань снова отключил телефон. Наглец.

Цзян Тань объявился в тот же вечер — на экране моего телевизора. Наша местная телекомпания сделала специальный репортаж о тысячелийном звере, который лежал тут же. И Цзян Тань был в кадре, красивый, как всегда. Камера передвинулась вслед за ним к скелету зверя с приставшими к костям обрывками одежды.

— Мы нашли ее сегодня днем, — сказал Цзян Тань. — Отлично сохранилась. Причина смерти — самоубийство.

— Почему же она покончила с собой? — спросил репортер.

Улыбкой Цзян Таня можно было разрушать города. Половина Юнъаня затаила дыхание.

— Может быть, она была вундеркиндом и у нее рано началась депрессия.

Я чуть экран не разбила.

Среди ночи мне пришла в голову идея рассказа. Если тысячелийные звери видят все, что произойдет в ближайшую тысячу лет, значит, они от рождения знают свою судьбу. Возможно, из-за этого и погибло целое поколение молодых зверей, и вид вымер. На этом я и построила историю любви между двумя зверями. Железное правило газетных рассказов: без романтической линии никуда. Сюжет, конечно, был ходульный, но от таких историй никто правдоподобия и не ждет.

На следующий день я, не теряя времени, представила редактору черновой вариант. История любви была такой слащавой, что прошла на ура.

— Вы сумели выжать максимум эмоций из истории взрослого зверя, влюбленного в молодого, — сказал редактор. — Когда молодой зверь покончил жизнь самоубийством, а старый умер от голода, у меня слезы на глаза навернулись.

Я засмеялась и повесила трубку. Обхватив руками колени, я сидела на балконе и наслаждалась закатом осеннего солнца. Если мой профессор начнет читать этот дерьмовый рассказ, его наверняка будет корежить. От этой мысли на душе потеплело, и я не могла сдержать улыбку.

Когда мы с ним впервые встретились, я была застенчивой, угловатой девушкой, которая никогда не разговаривала с незнакомцами. Я решила непременно поступить на факультет зоологии, потому что хотела знать всё о зверях. В первый же день занятий он явился на лекцию в черном джемпере, с жевательной резинкой во рту, в очках в темной оправе на высокой переносице. Вышел к кафедре и какое-то время молча смотрел на нас.

— Забудьте все, что вы знали раньше, — сказал он. — Я здесь, чтобы спасти вас.

Аудитория взорвалась хохотом, и я не могла не присоединиться к остальным. Когда он начал отмечать присутствующих, я оказалась третьей в списке. Он трижды назвал мое имя, делая вид, будто не слышит ответа, потому что у меня был слишком тихий голос. Разозлившись, я вышла из аудитории, и он в ярости крикнул мне вслед: «И не возвращайся, если у тебя духу хватит!»

Духу не хватило: я вернулась. Мне хотелось изучать зоологию, а он был лучшим из наших преподавателей, всемирно известным ученым, гордостью города и университета.

Когда мы в последний раз поссорились, дело дошло даже до драки. Потеряв терпение, он схватил меня за плечи и взревел:

— Когда ты научишься делать то, что я говорю?!

— Никогда! — огрызнулась я.

Он с рычанием оттолкнул меня и сел.

— И откуда ты только взялась на мою голову, жизнь мне портить? Откуда?

Я держалась стоически, но наконец медленно подошла и села перед ним, роняя слезы.

Он протянул руку и смахнул их с моих щек. Вид у него был расстроенный.

— Прости меня. Не плачь. Да, знаю, знаю.

Я подняла на него взгляд. Вокруг глаз у него тянулись морщинки. Лицо было осунувшееся, губы тонкие, но твердые. В глазах — красные прожилки.

— Перестань плакать, — сказал он.

В тот день я видела его в последний раз.

Он заходил ко мне. Швейцар Фэй сказал: «Какой-то немолодой мужчина вас спрашивал, а вас дома не было. Оставил вот это». Конверт был подписан рукой моего профессора. Внутри оказался экземпляр газеты с моим рассказом о тысячелийном звере, а рядом на той же странице красовалось объявление:

ЖИВИТЕ В «ТЫСЯЧЕЛИЙНОМ ЖИЛОМ КОМПЛЕКСЕ»

И НАСЛАЖДАЙТЕСЬ ТЫСЯЧЕЛИЙНЫМ ПЕЙЗАЖЕМ!

Вот почему редактор так ждал моего рассказа: хотел привязать к нему чью-то рекламу. Интересно, сколько ему заплатили. Поверх заголовка, словно на студенческой работе, было нацарапано: «Дерьмо собачье». Я хмуро улыбнулась и тут заметила приписку внизу шариковой ручкой: «Побег».