округлился. Она вежливо поприветствовала меня в холле.

— Я читала ваши романы. Очень хорошие.

Она пила шоколадный коктейль со льдом, и кожа ее сияла жемчужно-розовым светом, а голос был мягким и теплым. Она сидела в углу комнаты, спиной к свету, ее черные глаза сверкали.

Меня вдруг охватило беспокойство.

— Я пришла спросить о вашем брате.

Лицо Ю осталось совершенно безучастным.

— О брате? У меня нет брата.

Я с недоумением уставилась на нее, и тут из соседней комнаты быстрым шагом вышел охранник.

— Госпожа плохо себя чувствует, — сказал он. — Вам лучше уйти.

Он был очень высокий и глядел без всякого выражения — вылитый печальный зверь, хотя на самом деле — человек. Он схватил меня за плечо большой сильной рукой.

— Пройдите сюда, прошу вас.

Ю все так же сидела на диване, простодушно глядя на меня. Она спросила:

— А что случилось-то?

Уши у нее были чуть больше обыкновенного размера, что придавало ей сходство с храмовым Буддой, парящим в облаках, не ведающим земных мучений, спрашивающим своих служителей: «Если они голодны, почему бы им не съесть бутерброд с колбасой?»

Вечером в баре «Дельфин» я встретила Чарли с новой девушкой — она молча сидела рядом с нами, с несколько настороженным видом потягивая через трубочку апельсиновый сок.

Я стрельнула у Чарли сигаретку и рассказала о том, что случилось утром.

— Меня просто бесит, — сказала я, — когда вот так лапают без спроса.

Я выпустила дым прямо ему в лицо, и он, нахмурившись, развеял его ладонью. А потом проговорил:

— Ты же не новичок в таких делах, неужели не понимаешь, чем это может кончиться? И винить тебе будет некого, только саму себя.

Здания местной администрации располагались на проспекте Жэньминь — несколько унылых, приземистых серых корпусов с охранниками, вытянувшимися по струнке у парадных входов. Корпусов было много — сразу и взглядом не охватишь. Кто знает, сколько документов здесь выпускают в свет каждый день — для распространения в своем кругу, для публикации или для чьего-то сведения.

В числе этих документов были и законы, касающиеся браков между печальными зверями и людьми: самка зверя должна предварительно подвергнуться гипнозу или хирургической операции, стирающей ее звериную память, и ежемесячно получать гормональные инъекции, подавляющие ее звериную натуру. Таким образом, все самки зверей, живущие с человеческими мужьями, страдали амнезией. Не помнили, кто они, не знали даже, что они звери. Сидели в своих роскошных гостиных, ожидая, когда мужья вернутся домой, а затем раздевались и ложились с ними в постель — продолжать человеческий род. Только во время полнолуния они вновь обретали свою звериную природу, утрачивая способность к человеческой речи. Но впоследствии забывали обо всем, что произошло за эти два-три дня.

Наконец был изобретен новый тип гормона, под действием которого звери теряли способность вспомнить хоть что-то о своем происхождении даже в полнолуние, при самой полной и круглой луне. Теперь они будут оставаться людьми навсегда, на всю жизнь. Только улыбаться, а тем более смеяться будут по-прежнему не способны: стоит им улыбнуться один раз, и они уже не смогут остановиться — так и будут улыбаться, пока не умрут.

Я позвонила своему профессору и спросила, правда ли, что существует такой гормон. Придя в ярость, он закричал:

— А если не существует, кто писал за тебя статью?! На эту самую тему, каких-то три месяца назад! Не могу поверить, что из моей ученицы вышло такое ничтожество. Подумать только — податься в романистки!

Я поспешно повесила трубку, затем снова сняла, намереваясь позвонить Лефти, но не смогла себя заставить.

Ночи в Юнъане то и дело оглашались звериными криками неизвестного происхождения. Я родилась здесь и была привычна к этому с детских лет. Моя мать говорила: «Как знать наверняка — может быть, звери тоже люди, а люди — просто еще один вид зверей».

Но нет, это неправда. Люди всегда боялись и будут бояться зверей.

Я снова положила трубку. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то крепко обнимал меня и плакал. Кто-то говорил: «Алло, алло, алло…»

Я жила одна на семнадцатом этаже виллы Тао-хуа с видом на реку Цзиньсю вдали. В моей огромной квартире не было ни души, но я слышала плач.

— Довольно! — вскричала я.

Но плач не прекращался.

Художница Лефти слегка тронулась умом. Она снова и снова звонила мне и рассказывала истории о себе и своем звере. Я догадалась, что ей больше не с кем поговорить, и спросила:

— Что вы хотите в обмен за эти рассказы?

Она ничего не хотела: у нее уже имелось все, и больше ей нечего было ждать.

Время от времени я видела ее фото в газетах. Красивую художницу непременно кто-нибудь да полюбит. Молодой, состоятельный мужчина с оживленно горящими глазами.

По телефону она рыдала:

— У меня начались головные боли, мысли все время путаются, я уже не знаю, кто я…

Она не могла найти своего печального зверя — того, кто принадлежал ей. Она его приручила. Он всегда был рядом, чаще всего молча, его тянули к себе темнота и сырость, он любил мороженое, у него был добродушный нрав и ничего не выражающие глаза, он предпочитал ходить без одежды, бродил голышом по квартире — и она рисовала каждое его движение и завораживающее зеленое пятно на животе, которое, как ей казалось, почему-то становилось все больше и больше.

Тело у него было прохладное, а потому летними ночами трудно было удержаться от соблазна прикоснуться к нему. Временами он издавал негромкие стоны, временами что-то говорил, но в основном предпочитал первое. Он ведь был зверем. Чешуя у него на ноге светилась ослепительным светом.

Возможно, он действительно был потомком древнего поэта и унаследовал от него меланхолическую натуру.

Я снова зашла в ту галерею, где Лефти проводила свою выставку, но оказалось, что все портреты Юна уже проданы. Я спросила у владельца галереи, кто же их купил. Тот отнекивался, не хотел говорить, так что мне пришлось назвать имя Чарли.

— Это был господин Хэ, — сказал владелец. — Хэ Ци.

Хэ Ци. Хэ Ци… Я быстро отыскала его фото — это его я совсем недавно видела в газетах. Тот самый молодой человек, который встречался с Лефти, сын известного в Юнъане строительного магната.

Господин Хэ Ци, как оказалось, читал мои книги. Я сидела в его гигантской приемной, сжимая в руке чашку кофе «Голубая гора», и никак не могла как следует сосредоточиться.

Я спросила:

— Это вы купили все портреты того зверя?

— Да, — кивнул он, и на его сияющем лице не было и намека на уклончивость.

— Зачем?

— Я влюблен, — ответил он, все так же улыбаясь.

— Влюблены?

— Да.

Я поколебалась.

— В зверя или в художницу?

Он улыбнулся и ничего не ответил.

— Он умер, вы же знаете, — сказала я.

— Кто?

— Зверь.

— Умер? Он не умер, его душа бессмертна.

— Я хочу сказать…

— Разве это имеет значение? Я с нетерпением жду вашего следующего романа.

Ткацкая фабрика «Пинлэ» находилась в низовьях реки Кунцюэ. Она производила добротно сшитые одеяла, простыни и полотенца, которые находили сбыт по всей стране. Поскольку самцы печальных зверей славились умелыми руками, они заняли эту нишу почти целиком — можно сказать, доминировали на рынке Юнъаня. Жизнь у них была нелегкой: правительство обложило их высокими налогами.

Чарли шепотом передавал мне то, о чем наши лидеры говорили в кулуарах. Он утверждал, что все их расчеты держатся лишь на кротком нраве печальных зверей, иначе уже давным-давно разразился бы бунт!