У входа в комплекс Лэе располагалась крупнейшая в Юнъане оптовая база мороженого. Там слонялась компания детенышей-самцов, не сводивших глаз с двери магазина. Я спросила одного из них, не хочет ли он вафельный рожок. Детеныш энергично закивал.

Я купила ему порцию мороженого, и он тут же с радостью принялся ее уплетать. Уселся напротив меня и сказал:

— Ты хороший человек, тетя.

— Зови уж тогда старшей сестрой, что ли.

Он послушно поправился:

— Сестра.

Я спросила, сколько ему лет. Он сказал, что пять.

Мы сидели в скверике возле комплекса Лэе. Стены вокруг были увиты несколькими слоями плюща, и от этого здания походили на бесчисленные огромные деревья, где райские птицы отдыхают на ветках после долгого перелета.

— Что ты там рассматриваешь? — спросил он.

— Тут так красиво.

— Что это у тебя на лице? — В глазах маленького зверька мелькнул испуг.

— Улыбка, — ответила я.

— Улыбка?

— Да.

— А почему я так не могу?

— Тебе нельзя улыбаться, — разъяснила я. — Если ты улыбнешься, то умрешь.

— Понятно, — кивнул он. — Как интересно…

Он был, казалось, совершенно спокоен, а вот

мне сделалось не по себе.

— Вы называете это улыбкой, а мы — болью, — грустно произнес он. — Мой папа говорит: когда боль доходит до предела, мы умираем.

— Хочешь еще мороженого? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Да, пожалуйста.

Я купила ему новую порцию, и он так же радостно набросился на нее. И тут вдруг откуда-то издалека донесся протяжный крик — словно рев самой природы.

Звереныш сказал, что ему пора домой.

— Прощай, старшая сестра. Ты такая хорошая — вот я вырасту и женюсь на тебе.

Я снова улыбнулась:

— Молод ты для меня. Да и вообще, ты не можешь на мне жениться: я ведь человек.

— Могу. Папа говорит, что могу, только тогда ты будешь смеяться.

— Смеяться?

Он повернулся ко мне, и его силуэт в сумерках походил на силуэт какого-то божества.

— Да. У вас, у людей, говорят — умрешь.

В следующий раз, когда я увидела Чарли, вечного нарушителя спокойствия, в баре «Дельфин», с ним была уже другая девушка. Я спросила:

— Ты знаешь, что Хэ Ци скупил все портреты печального зверя Нефти?

Чарли покосился на меня.

— Конечно знаю. А шум-то к чему? Неудивительно, что ты так ничего в жизни и не добилась.

Затем он добавил:

— Это я свел их друг с другом. Хэ Ци увидел картины и стал приставать ко мне, чтобы я познакомил его с Лефти. Я и дал ему номер ее телефона.

— А потом?

— А потом всё как у всех. Хэ Ци позвонил и сказал, что они наконец встретились. Зверь его очаровал.

— Тот самый зверь?

— Да. Хэ Ци сказал, что без ума от него.

В ту ночь мне позвонила Лефти. Между ней и Хэ Ци уже полыхала сумасшедшая страсть, и она совсем забыла о своем звере. Я сказала немного сердито:

— А я-то думала, вы его любили.

Она помолчала, а затем спросила:

— А бывает любовь между людьми и зверьми? Я не говорю о тех, что выходят замуж за богатых людей после всех этих операций и гормональных уколов, — они верят, что они люди. Я о тех, что остались зверьми. Они могут любить людей? Я люблю его, — заключила художница.

Печальные звери существовали с древности. Тысячи лет назад они пришли на юг, в город Юнъань. В этом городе, выстроенном почти правильным квадратом, на юге и на западе случались песчаные бури, а на севере и на востоке была повышенная влажность, поэтому они поселились на северо-востоке — изолированной общиной, которая выдавала своих привлекательных самок замуж за тех, кто дороже заплатит, а выручку делила с местной администрацией в пропорции 40:60. Когда в нашем городе появились небоскребы и эстакады, звери все так же жили в своем полуразрушенном квартале — в гармонии с миром, спокойно и безмятежно.

Когда я училась в университете, мой профессор говорил:

— В каждом звере живет звериная натура. Будь с ними поосторожнее, пожалуйста.

Я позвонила ему и рассказала о своих последних открытиях.

— Не копай дальше, — попросил он серьезно. — Тебе это ни к чему.

— Я хочу знать, отчего он умер.

Мой наставник вздохнул.

— Как была упрямицей, так и осталась. Есть вещи, о которых лучше забыть.

Но я не могла забыть вот о чем: накануне выпуска профессор привел меня посмотреть свою коллекцию образцов зверей, плававших в растворе в длинных застекленных витринах, и у всех были человеческие лица. Мне запомнился один самец печального зверя. Живот у него был взрезан на месте зеленого пятна — в нем виднелись два плотных ряда зубов, а между ними щель. Мой наставник сказал:

— Вот это и есть его настоящая пасть. Звериная пасть.

Я не смогла сдержать рвотные позывы и выскочила из лаборатории, чтобы больше не возвращаться.

В каждом звере живет звериная натура. В полнолуние человеческие дети должны сидеть по домам. Моя мать говорила: «Все звери хотят есть людей, так же как люди едят их».

Взаимное уничтожение — единственный способ выжить. Это и есть круг жизни. Это правда.

Но ученые заявили, что уже изобретен и запущен в производство совершенно новый гормон, который может полностью подавить звериную натуру у самок печальных зверей. Даже в ночи полнолуния они больше не будут кричать птичьими голосами.

Провели клинические испытания, и результаты оказались несомненно успешными. Препарат поступил в массовое производство, притом по немалой цене — в конце концов, богатые мужья могут и раскошелиться. Чарли был возмущен. «Это нарушает экологическое равновесие!» — кричал он. Его новая девушка смотрела на него с благоговейным восхищением.

Я глубоко затянулась сигаретой. Нетрудно было представить себе Юнъань через много лет, где уже не будет зверей — все они исчезнут из-за этих гормонов. Или же их будут держать под полным контролем: искусственно привьют им человеческую природу, и будут они бродить меж небоскребов, вскакивать в лифты, ходить на свидания, жениться, размножаться — правда, ограничиваясь всего одним ребенком, неважно, мальчик это будет или девочка.

Когда это время наступит, всем романистам тоже сделают инъекции гормонов, чтобы превратить нас в программистов, а все зоологи подвергнутся операции и станут кондукторами. Никто больше не будет заниматься исследованиями несуществующего, не останется ни мифов, ни зверей, ни истории, ни фантазий. Правительство только и будет успевать печатать деньги. Юнъань станет настоящим интернациональным мегаполисом.

Вот почему историки будущего должны быть благодарны самке по имени Ю. У нее обнаружилась аллергия на гормональные уколы: от них ее кожа сделалась ярко-красной, и она кричала без умолку. Чуть ли не весь Юнъань видел по телевизору эту ужасающую сцену: как Ю, с алой и почти прозрачной кожей, с плодом человеческого ребенка, просвечивающим сквозь кожу живота, с разлохмаченными волосами, бежит нагишом по улицам, а за ней следом катит съемочный фургон.

Люди увидели испуганного, измученного печального зверя — и, как и говорил мне маленький звереныш, она улыбалась. Печальные звери улыбаются не от радости, а только от печали, от боли. Стоит им улыбнуться один раз, как они уже не могут остановиться — так и будут улыбаться, пока не умрут.

Улыбка Ю была такой прекрасной, что даже я не удержалась от слез. Весь город замер, не в силах отвести от нее глаз. На бегу она кричала как птица. Старики говорили, что теперь могут умереть спокойно: они уже видели улыбку печального зверя.

Ю, улыбаясь, пробежала через всю улицу Яньхэ, а затем вскарабкалась на статую античного героя на площади Шэнли. Плод беспомощно, не мигая, смотрел сквозь розовую прозрачную кожу живота.

Она испустила последний душераздирающий крик, и улыбка ее была завораживающей, словно цветущий персик. Все, кто оказался в этот момент рядом, говорили: это было все равно что смотреть на богиню.