За тысячи лет звери потеряли разум: они уже сами не знают, что они звери, и в людях не узнают людей. В этом городе, построенном ими, они производят на свет потомство, смиряются со своей судьбой, ссорятся и мирятся, любят и ненавидят, стареют и умирают.

Люди обладают интеллектом и считают своим достоянием мудрость прошлых веков. Ни материальные выгоды, ни личные потери их не печалят и не радуют. Потому-то жизнь у них сложнее, чем могла бы быть: они слишком ценят ум и презирают веления сердца. Беглецы боятся плена, пленные боятся бегства. Они проводят свои дни в вечных сомнениях.

Какая удача для зверей — отсутствие разума. Какое проклятие для людей — то, что он у них есть.

Эпилог

Когда я писала эту книгу, март еще не наступил, но весна уже давала о себе знать. Помню, когда я была маленькой, старики говорили, что ивы вдоль реки становятся зелеными ранней весной, — думаю, они имели в виду именно это время года.

В нашем городе ив нет, поэтому городские власти привезли с самого юга страны маленький баньян. Его пышные воздушные корни сплетаются вокруг вечнозеленого ствола. Зимой его корону нужно будет прикрывать огромным пластиковым пакетом, который при каждом порыве ветра будет надуваться, как воздушный шар, и поднимать за собой в воздух весь город.

Когда я пишу, я почти не выхожу из дома. Самый дальний поход — в супермаркет на первом этаже, взять чего-нибудь перекусить: стоит мне только приступить к рассказу, как на меня нападает голод, мучительный, ненасытный голод.

Страдая ночь за ночью, я задергивала шторы и боролась с искушением взглянуть на внешний мир. Под конец я слегла в постель, не в силах шевельнуться от боли во всем теле. Да, теперь я и правда уже немолода.

Наконец я позвонила редактору и сказала:

— Готово. Триста поколений мщения растворились в нас и заставляли терзать друг друга в этой жизни. Теперь можно погасить свет и расходиться.

Редактор засмеялся:

— Ладно-ладно, просто пришлите мне рукопись.

Я отправила ее по факсу, страницу за страницей, перечитывая на ходу: печальные звери, которые никогда не улыбаются, бессмертные радостные звери, замученные жертвенные звери, тупиковые звери, не нашедшие выхода, цветущие звери, возрождающиеся снова и снова… Глава за главой — все из собственного опыта, но, когда я взглянула на эти страницы свежими глазами, все показалось мне настолько фантастичным, что я засомневалась, было ли это на самом деле.

В Юнъане, в этом привычном и все же чужом городе, звери всегда скрывали свою истинную природу, мирно проходя мимо в толпе.

Я никогда больше не встречала ни одного из тех зверей, о которых писала. Хлопковая фабрика печальных зверей обанкротилась, среднюю школу номер семьдесят два закрыли три месяца назад, а Храм Древностей наконец снесли во время последних строительных работ в центре города: на его месте вырос еще один сверкающий стеклом и алюминием торговый комплекс. Что касается первобытных зверей — после того как стало известно об убийстве, городская администрация занервничала, и их всех снова заперли по тюрьмам.

Все их легенды закончились, и новых никто не ждал.

— Вы определенно приносите несчастье, — поддел меня редактор.

По стечению обстоятельств или по трагическому велению судьбы все мои звери исчезли: остались только их истории, увядшие, сухие, глядящие на меня с листа бумаги и пропадающие без единого слова.

Но истории и есть истории. Причина и следствие связаны воедино. Тот, кто пишет истории, сам неизбежно станет их игрушкой.

Первую главу этой книги вытянул из меня мой редактор, которому я, должно быть, крепко насолила в прошлой жизни. Он звонил по три раза в день — то грозил, то упрашивал. У меня была гора неоплаченных счетов, и мне ничего не оставалось, кроме как сесть и написать. Я сочинила рассказ о печальных зверях, чью историю услышала каких-нибудь несколько дней назад, а вскоре, словно только того и ждала, в дверь ко мне уже стучалась история о веселых зверях. Одна за другой эти гигантские темные тени наплывали на меня. Мне хотелось остановиться, но я уходила по этому пути все дальше и дальше: сначала просто как наблюдатель, а потом меня саму втянуло в круговорот событий. Наконец, когда ушли возвращающие звери, я написала все, что хотела написать, и узнала свою собственную историю. Все наши печали и радости — только наши. Стихи заменяют слезы.

В наших жилах течет одна и та же мутная кровь. Все, что у нас есть, — это истории.

В тот день, когда я закончила работу над рукописью, я воспользовалась редкой минуткой отдыха и включила новости по телевизору. Нападение агрессивной собаки, продавец, обманывающий покупателей… Как странно — второй день на экране одни и те же немногочисленные происшествия. Я улыбнулась сама себе. Впереди меня ждал длинный отпуск, и даже эти устаревшие новости казались захватывающими.

И вдруг, в самом конце, мелькнуло что-то новенькое: вспышка беспорядков в психиатрической лечебнице в пригороде, в результате которых сбежало множество пациентов. Полиция всеми силами старалась выловить их, а пока горожан призывали принять меры предосторожности.

Камера показала разгромленную лечебницу. Врач в белом халате, с таким же несчастным лицом, как у его пациентов, говорил: «Не знаю, как это случилось, они просто сбежали…» Он готов был заплакать, но слез у него уже не осталось.

Врач был симпатичный, совсем как мой бывший психотерапевт. Во мне шевельнулось какое-то мстительное чувство, и я расхохоталась.

Мне было весело. Я пребывала в беззаботном настроении.

Не успела я отсмеяться, как зазвонил телефон. Я сняла трубку, и незнакомый мужской голос произнес мое имя.

— Жду тебя в баре «Дельфин».

— Кто это? — удивилась я.

— Чарли.

— Чарли!

Еще удивительнее! Чарли, которого заперли в сумасшедший дом. Чарли, жертвенный зверь — а ведь жертвенные звери когда-то были богами.

В баре «Дельфин» и правда сидел Чарли со своей всегдашней озорной усмешкой на лице.

Я села напротив и, не зная, о чем говорить, сказала только:

— Чарли…

Он широко улыбнулся.

— Рад тебя видеть. Я знаю, что тебе пришлось пережить.

— Откуда?

— Из твоей еженедельной колонки в газете.

Вот, значит, как. Бесчисленное количество людей каждую неделю читало мои рассказы в «Юнъаньской газете», они писали мне письма, выражали сочувствие, хвалили, ругали, говорили, что я все это выдумала, но бог свидетель — каждое слово, мной написанное, это самая настоящая правда, мое личное раскаяние и боль. Я, должно быть, самая глупая писательница на свете. Я разрезала свое сердце и открыла его незнакомым людям, но никто, никто не знает, что все мои звери пропали, и никто теперь не верит, что они есть на свете, и никто даже не понимает, зачем я рассказала их истории вам. Я и сама не понимаю. Никто, кроме героев этих историй. Кроме Чарли.

Он сказал:

— Я пришел попрощаться. Твоя книга закончена, а история жертвенных зверей закончилась уже давно. Мне пора уходить из города.

— Почему?

— Люди всегда уходят, когда заканчивается их история. Разве ты не знаешь?

— Значит, теперь придут другие звери?

— Я знаю, что у тебя на сердце остался еще один узелок. Вот я и хочу развязать его.

— Что? — озадаченно подняла брови я.

— Они оба очень любили тебя, — сказал Чарли. Вот теперь я поняла. Я сидела и смотрела на него. Он ответил на вопрос, который я задавала себе тысячу раз, хотя даже не могла выговорить эти слова вслух. На глаза навернулись слезы.

— Не плачь, — улыбнулся Чарли. — Твоя мать тоже была зверем — кровопролитным зверем. Они любили друг друга без памяти, но не могли быть вместе и не могли иметь потомства. И тогда они вместе создали тебя. Знаешь, почему они назвали тебя тоскующим зверем?