Я подумал немного. Лишних тридцать тонн — это немало, если считать в самогоне, то это еще три тысячи галлонов в год.

— Я заплачу за десять тонн сахара на этот месяц и дам вам дополнительно сто пятьдесят долларов, — сказал я тогда. — Но при условии, что вы будете работать только со мной.

Братья переглянулись. Фернандо покивал, мол, нужно соглашаться.

— Да, — кивнул Карлос. — Легко.

Они получили от меня пятьсот пятьдесят долларов, мы пожали руки. Хорошие ребята, толковые, и должны были поставить первые десять тонн сахара уже в течение следующей недели.

На третьей плантации всем верховодила вдова Консуэло Рамирес. Ее муж умер два года назад, она управляла хозяйством сама. Плантация была совсем маленькой, всего восемьдесят акров, и все показалось мне ухоженным.

А еще по виду Гарсии мне показалось, что привез он нас туда из жалости к ней. Смущенным выглядел очень, ведь тридцать тонн в год, которые она производила, были совсем уж мелочью. Она так и сказала извиняющимся тоном, что не может больше, что мало людей, мало земли. Зато сахар хороший и чистый.

Дала даже попробовать кусочек, отколов его щипцами.

Но я в общем-то записал это Гарсии только в плюс. Мог ведь со своими связями просто отжать плантацию и выкупить ее задешево, а тут решил помочь. Я назначил цену в три цента за фунт и сразу выплатил аванс за этот месяц.

Она облегченно вздохнула, улыбнулась и потом долго заверяла меня, что все будет в лучшем виде.

Здесь же нас и покормили — простой едой, не такой роскошной, как в поместье Гарсии, но к полудню мы все успели проголодаться, так что еда залетела на ура. Солнце палило нещадно, рубашка прилипла к спине, и очень хотелось отдохнуть, но времени было мало.

Потом была еще пара плантаций, а под вечер мы остановились в доме у брата Гарсии, который вел его дела в этой части острова. Он познакомил меня с ним, да только вот разговора не получилось — английского тот толком не знал. Но переночевали.

Потом еще плантации и еще. Договориться получалось не везде — кто-то требовал больше, чем готов был платить я, кто-то просто отказывался работать с американцем.

Когда мы вышли из очередного поместья и сели в машину, Гарсия завел машину — он лично сел за руль, и проговорил.

— Последний — Анхель Кастро.

Я посмотрел на него. Кастро? Тот самый? Или однофамилец просто?

Не знаю, я не особо разбираюсь в истории кубинской революции, в курсе только, что потом страной по сути управляли три брата, выгнав отсюда американцев, а потом, опасаясь их возвращения, связавшись с советами.

— Это самый богатый плантатор в округе, — продолжил он. — У него большое хозяйство, триста акров тростника, плюс скот, кукуруза. Он — жесткий человек, сеньор Лучано, не всем нравится. Но если он согласится работать с вами — это будет большой успех.

— Почему? — спросил я.

— Потому что они делают триста тонн сахара. И могут увеличить выход, если им это понадобится.

— Нет, — я махнул рукой. — Почему он не всем нравится?

— Он… — Гарсия явно подбирал слова. — Он испанец по рождению, приехал сюда. Начинал батраком, а теперь владеет половиной долины. Про него говорят, что он бандит, отбирал землю у соседей, и так оно на самом деле и было. Но сотрудничество с ним может принести большие деньги.

— Поехали к нему, — решил я.

По крайней мере, будет любопытно посмотреть, узнать, тот ли это самый Кастро или нет.

Ехать пришлось по грунтовой дороге, долго, а значит обратно мы вернемся в лучшем случае завтра или ночью, если решимся ехать без перерыва. Похоже, что Гарсия очень надеялся на Кастро, он был крупнейшим поставщиком, раз мы потащились в такую даль. Поля тростника тянулись по обе стороны дороги, зеленые стебли качались на ветру. Вдали виднелись горы, покрытые лесом. Было жарко, очень жарко, солнце в зените.

Потом свернули на аллею. Впереди показалось поместье — большое двухэтажное белое здание с красной крышей. Оно выглядело забавно: деревянный такой дом на сваях, выкрашенный желтой краской. И пусть и Кастро был богатым человеком, как я понял, но особой роскоши вокруг не имелось.

Машина остановилась перед крыльцом. Из дома вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, лет пятидесяти, с густыми черными усами и тяжелым взглядом. Одет он оказался просто для самого богатого человека в округе, в белую рубашку, темные брюки, широкополую шляпу.

— Анхель, — поздоровался Гарсия, выходя из машины.

— Хуан, — кивнул Кастро. Голос у него был глухой, властный. Посмотрел на меня и спросил по-английски с очень сильным акцентом. — Это тот самый американец?

— Сеньор Чарльз Лучано, — представил Гарсия. — Из Нью-Йорка.

Я протянул руку. Кастро пожал ее, крепко, посмотрел прямо в глаза оценивающим взглядом.

— Добро пожаловать, — сказал он по-английски с сильным акцентом. — Проходите.

Мы прошли в дом, и я сразу же почувствовал облегчение — было прохладнее. В гостиной на стенах висели охотничьи трофеи — голова оленя, шкура какого-то зверя. Пахло кожей, табаком, ромом. Пахло именно что мужским домом.

— Садитесь, — Кастро указал на кресла. — Выпьете?

— С удовольствием, — кивнул я.

Винни зашел с нами, тоже сел. Педро со своей винтовкой остался у машины. Анхель налил нам и себе ром из бутылки, я взял, выпил. Неплохой.

— Хуан говорил, вы хотите покупать сахар, — сказал Кастро, откладывая стакан.

— Да, — подтвердил я. — Прямые поставки в Нью-Йорк, без посредников. Дам хорошую цену.

— Какая цена? — спросил он прямо.

— Четыре цента за фунт, — ответил я. — Наличными, за первую поставку плачу авансом сейчас, с остальными будет разбираться Хуан.

Кастро криво усмехнулся и проговорил:

— Монополисты платят два. Вы платите четыре. Почему?

Не любил он американцев, совсем. Но меня почему-то принял. Почему? Может компании не любил сильнее, чем частных лиц? Не знаю.

— Потому что мне не нужны посредники, — сказал я. — Я продаю сахар напрямую в магазины, в пекарни. Моя прибыль — мое дело.

— Умно, — кивнул Кастро. — Но что-то подсказывает мне, что вы хотите делать из него ром там, на месте. У вас ведь Сухой закон, а судя по фамилии, вы — итальянец.

— Сицилиец, — уточнил я. — Да, часть сахара пойдет на производство алкоголя. Какие-то проблемы с этим?

— Никаких проблем, — он покачал головой. — Сколько вы хотите покупать?

— Все, — спокойно ответил я.

Он поднял бровь…

— У меня большие объемы, — заметил он. — Триста акров тростника, могу поставлять до трехсот тонн в год. Будет больше денег — расширюсь.

— Отлично, — пожал я плечами. — Мы заберем все. Договорились?

— Погодите, — поднял руку Кастро. — Я хочу увидеть, кто вы такой, сеньор Лучано. Хуан говорит, что вы честный человек, не как другие американцы, но я хочу убедиться в этом сам. Пройдемся по хозяйству.

— Пойдемте, — согласился я и встал.

Хуан поднялся, но Кастро махнул рукой.

— Посиди пока тут. И ваш помощник, он же тоже американец? Пусть останется здесь. Сейчас им принесут легкие закуски.

Меня это немного напрягло, но ведь Кастро видел пистолет у меня в кобуре подмышкой, и должен понимать, что я умею им пользоваться. Да и вряд ли он решит напасть вот так.

Мы вдвоем вышли из дома, и Кастро повел нас через двор. Я с любопытством оглядывался — интересно же.

Хозяйство оказалось огромным, за домом тянулись поля тростника — ровные ряды, зеленые стебли по три метра высотой. А дальше загоны со скотом — коровы, лошади, мулы. И еще поля кукурузы, початки которой качались на ветру.

— Кукуруза идет на корм для скота, — объяснил Кастро. — Излишки продаю. Скот держу для работы и на мясо. Продаю в Гавану: в рестораны, на рынок. Тростник — основной доход, но не единственный.

Он явно на что-то намекнул. Но человек умный, диверсифицировал риски, это понятно.

Скоро мы дошли до фабрики, это было большое здание, опять же, больше, чем у Гарсии. Внутри грохотали машины, рабочие в грязной одежде таскали связки тростника, загружали в давилки. Сок стекал в чаны, кипел в котлах. Запах патоки стоял тут такой, что хоть ложкой зачерпывай, сладкий и очень тяжелый.