Вспоминал он и споры из-за наследства. После смерти деда дом, земля, все, что составляло его состояние, стало предметом ожесточенных баталий между родственниками. Сергей, тогда еще слишком юный, чтобы понимать всю подноготную этих распрей, лишь смутно помнил крики в гостиной, слезы матушки, обиды, которые разрывали вроде как дружную семью. В конце концов, поместье было продано, и каждый получил свою долю, а саму усадьбу вроде никто не купил…
Пройдя в одну из комнат, которая, судя по размерам и остаткам лепнины на потолке, когда-то была гостиной, Сергей случайно увидел в нише стены ветхую книгу…. Это был журнал «Отечественные записки» за 1849 год…
Сергей взял книгу, осторожно стряхнул пыль. Листы пожелтели от времени, переплет еле держался. Он открыл ее наугад, и вдруг оттуда выпал листок. Небольшой, исписанный аккуратным, но уже выцветшим почерком.
Сергей поднял листок. Он даже удивился — это было стихотворение… Неужели дед Сурова — этот армейский бурбон — был нечужд муз?
Стих был не очень длинный, но содержание было странным и необычным.
С изумлением и каким-то странным испугом читал Сергей одну строку за другой, и жутковатая тревога нарастала в его душе. Растерянный, какой-то нелепо изумленный снова перечитывал он строки, и странные, точно живые строки словно надпись на мониторе бежали перед ним, обжигая сердце, порождая смутные мысли наполняя их искрами, словно светившимися в темноте магическими огоньками. Нет- не старый николаевский служака это писал…
Вот что было на пожелтевшей четвертушке бумаги:
Когда ты придешь сюда
и станешь жить здесь,
В том доме
как раньше я жил,
И не будешь одной из ночей, —
Вспомни, что я жил здесь,
Я жил здесь, любивший жизнь.
Но переставший любить
И жить
Я предсказываю тебе
Ты эту жизнь не полюбишь,
Знаю, что ты не полюбишь ее никогда:
Потому что она не твоя…
В несказанности тишины
В невыразимой прелести молчанья
В сумбуре снов
и хрустале нежных песен
Огонь любви и серебро печали
Склеп памяти…
ах, разве это сны?
Неуловима память вечных дней
И сумерки стирает тень
И холод за стенами строк,
и тёмен времени поток
И отблески полуночных желаний
Струятся эхом песен вечных звёзд
Но не понять тебе
Ведь чужд и чуж тебе тот дом…
Сергей перечитывал это странное, неизвестно кем и когда написанное стихотворение, и скорбная печаль охватывали его.
— Что это? — спросил он себя. — Кто мог написать эти строки? Какие несовременные стихи… Не этого времени! И какие верные…
Словно исчезнувший гимназист Суров обращается к нему — кто живет в его доме — ибо что есть плоть как не дом его души? Черт — а это точно не сон?
Строки пугали, трогали, волновали душу, наполняя ее загадочной, неизбывной тоской…
«Кто мог написать это?»
Неподдельная живая трепетная мысль, живое, раненое муками жизни человеческое сердце билось в этих строках.
Нет — гимназист Суров не писал стихов — он писал сочинения и для этого своего журнала еще эссе… («А может просто этого не оказалось в тех ошметках памяти что достались тебе?»)
Не писал стихов и Сергей… В каком угодно сне — но человек не может делать того чего не может — он — стопроцентный прозаик.
Ну да — писатель «про заек» из анекдота! — усмехнулся он. Два незаконченных — романа про попаданцев в древний Вавилон и Россию восемнадцатого века… Рассказы в духе городской мистики и детективная повесть… И сонм журнальной поденщины — про что уже и сам не упомнит…
Пытаясь умерить непонятное волнение он подумал что что строки эти были написаны воистину сердцем — живым, страдающим и одиноким…
И оттого звучало это стихотворение как пророчество и заклятие.
Где он, этот автор? Ведь писал это юноша — а может и девушка, когда-то жившие здесь. Или — странная мысль — вдруг в Северьяне Петровиче — этом затянутом в мундир бабнике и дуэлянте из мира барабанов и шпицрутенов погиб истинный поэт оставшийся неведомым миру? Нет — вздор — такого не может быть! Но все таки — вдруг да может? Разве не был поэтом лихой гусар Денис Давыдов? А Лермонтов?
Сергей встал, испытывая непонятное напряжение во всем теле.
Однако же пора вернуться к реальности.
Где он сейчас? Организм и сознание выкинули фокусы организовав провал в памяти? Он сдал экзамены и его отправили отдохнуть в деревню? Но имение деда давно разделено и продано…
Он снова перечитал строки на листочке…
Как это странно всё-таки: живет один человек, и уходит, и умирает, а другой поселяется жить на его месте — спокойный, деловитый циничный (в меру) радующийся жизни, довольный, несмотря ни на что что снова юн и впереди — вся жизнь… на то что прежний невозвратно ушел… разве это не страшно и странно?
Подумав он зачем-то вернул листок в ветхий том и снова положил в нишу…
И вышел из дому через темный коридор по старому каменному крыльцу…
В памяти всплыли воспоминания Сурова об этом месте…
Он в растерянности вступил под сень заброшенного сада и услышал шорох… Сергей оглянулся — думая — не кошка ли последовала за ним? Но вместо кошки увидел как пробирается к нему, блестя синими глазами, деревенская девушка…
Через секунду он узнал гостью и потрясено замер
— Агаша — ты?
— Ну кому Агаша, а кому Агафья Ефимовна… — бросила она.
На ней был деревенский кумачовый сарафан поверх рубахи и лапти на босу ногу. Скулу украшал если можно так сказать кривой шрам.
«А под рубашкой то нет ничего — ни трусов ни лифчика — ехидный циничный голосок журчит на краю создания… Не зевай — барчук… Не будет упираться то…»
В руке ее корзинка с темно красными ягодами, а на щеке шрам.
— Это зачем же ты пришла сюда? — спросил он все еще растерянный..
— Собирала малину, — ответила Агафья и усмехнулась, поводя синими глазами. Сад вроде как незнамо чей — можно…
От взгляда ее стало неловко.
— Она понимающей усмехнулась…
— Шрам видите, господин гимназист? Это от мужа память… К слову — нет у меня больше мужа — вдова я… В арестном доме простыл да помер пока я в больнице валялась… Сгорел в три дня. Так что я — ничья женка…
— Сочувствую! — бросил он
— Пустое дело… — передернула она плечами. Он бы и меня пропил коль жив был…
— А ты кошку не видела? — зачем-то спросил он. Рыжая такая — в доме…
— Отродясь у нашем Голянове рыжих кошек не было… Не померещилось ли тебе то, гимназист?
