— Меня убивает мысль о вас, о детях, — почти простонала Лидия Северьяновна, — если не дай Бог умру я, вы попадете к отцу, а он погубит вас. Я за тебя боюсь, Сергей. Ты прежде как будто упрекал меня отцом, но ведь ты ничего, ничего не знаешь!
— Вы словно ненавидите его… — вдруг решился он. Надо в конце концов все прояснить насчет дел в семье куда попал
— Да, ненавижу и не хочу скрывать, этого! — истово вымолвила она.
— За что, за что же? — неподдельно изумился Сергей.
— Уж если ты сам заговорил об этом…
Лицо ее стало вдруг сухим и старым; в глазах засветилось холодное презрение.
— Этот человек отравил мне жизнь, да и не мне одной, — начала она тем металлическим тоном, который безотчетно пугал Сергея. — Ты бы должен был верить мне на слово… Но, видно, приходится объяснять тебе, чтоб уберечь тебя от заразы. Он всю жизнь только и делал, что осмеивал все, что чище, выше, благороднее… Он всегда был циником до мозга костей. Он старался замазать грязью все, что было для меня святого… Он делал… У меня язык не повернется рассказывать тебе эти грязные вещи.
…А впрочем… — она зло рассмеялась каркающим смешком… Мать хоть и не должна такого говорить сыну — но придется! Он был похотлив как жеребец… Как козел во время гона!
Она помолчала, нервно сжимая тонкими пальцами носовой платок; а потом продолжала звенящим голосом:
— Когда я пыталась бежать из супружеской спальни он удерживал меня и принуждал! Поклянись, сын, что женившись ты не будешь принуждать свою жену к соитию если она не захочет! — почти выкрикнула она.
— Все лучшие годы жизни я убила на борьбу с этим человеком — и все из-за того только, чтоб отстоять для себя хоть простую порядочность и привить ее детям. Он, не стесняясь, водил к себе пьяниц, кутил… И все это что — должны были видеть вы — дети⁈.. Грязные сцены, попойки, беспутные люди… Девки на каких временами пробы негде ставить!
Разве можно было не ожесточиться? Есть вещи, которых нельзя простить; есть люди, к которым можно питать только отвращение. С грязью я никогда не примирюсь и никому не прощу ее… Если я замечу в тебе грязь, я возненавижу тебя. Слышишь, Сергей? Ты умрешь для меня тогда… Теперь понимаешь, почему я тебя предостерегаю против отца? Я не могу подумать без ужаса, что тебя тянет к нему.
Она смотрела на сына в упор сухими, горящими глазами.
Сергей молчал, чувствуя, как у него сжимается сердце, холодеют руки и из глубины души встает что-то упрямое, мрачное. В ее голосе, в ее речах слышалась воистину инфернальная вражда и ожесточение.
— Дай мне слово, успокой меня! — Прошу тебя, Серёжа — серьезно прошу! Ты еще молод, ты не знаешь… Он научит тебя пить, он развратит тебя. Откажись _ от него раз навсегда, забудь о нем. Ты будешь моим, а он пусть умрет для тебя… Так нужно, говорю тебе! Иначе… — она патетически всхлипнула — ты убьешь меня. Поверь мне хоть раз в жизни на слово! Дай мне слово, что ты не пойдешь к нему — ни теперь, ни в будущем… никогда!
— Как же я могу обещать это? — пробормотал в полной растерянности Сергей. — Он по закону мне отец — меня через суд потребовать может!
— Опомнись, Сергей, не говори таких ужасов!
Она разрыдалась…
В спальню вбежал озабоченный Скворцов со стаканом воды и каплями.
Сергей, воспользовавшись тем что народу не до него — нырнул в комнату и переоделся в партикулярное, небрежно бросив форму на стул, не забыв прихватить портмоне. Затем вышел в переднюю, накинул шинель…
Предстояло важное дело — сейчас было суждено проверить свой первый практический замысел.
* * *
…Как большинство провинциальных русских городов, при более близком знакомстве Самара не слишком и блистала. Губернаторский дом, гостиный двор, духовная консистория…
Немалая часть купечества и мещанства кое-как кормилось около чиновничьего клоповника. Но конечно большинство торгового люда сидели на скупке хлеба у помещиков да мужиков — тем не всегда хватало зерна досыта — но казна требовала подать — древнюю подушную подать — в серебре. Тут то ловкие приказчики и норовили обжулить неграмотных бородачей. Тут на пятачок, там на полушку — вот и солидный дом в губернии и выезд с кровными конями…
Были конечно три гимназии, театр и бесконечный ряд магазинов и лавок, перемежаемых кабаками. Купеческие хоромины жались, главным образом, около Длинного рынка. Заводы были все больше по ту сторону речки Самарки — в Засамарской слободке. Но ему туда не надо!
Он шел, сверяясь с начерченным от руки планом.
В Самаре почти не сохранилось старых построек — разве что несколько старинных палат — семнадцатого еще века — останки самарского Кремля… По большей части дома — особенно богатые — и полувека не имеют — все более менее чистенько и пристойно. Правда, к городу примыкала еще Солдатская слободка, залегшая за старой Московской заставой. Место не то чтобы воровское и бандитское но злачное — где гнездилась дешевая продажная любовь……Так или иначе — город ожил после зимы и народ вполне радовался весне — даже те кто в этот день работает — вон как те землекопы или грузящие доски на повозку мужики… А вот толпа заляпанных известкой каменщиков тащится куда то с предметами своего ремесла — отвесами и мастерками. Не про них библейская заповедь: «Помни день субботний!»
Майское солнце ласково грело, и город явно оживал после зимы.
Вот стайка девушек в ярких платьях — кажется горничные или продавщицы.
А вот детишки лет по семь восемь в небогатой но опрятной одежде — вперемешку девчонки и мальчишки играют в какую то игру и водят хоровод — в центре которого девочка в красном желтом и с толстыми косичками напевает показавшуюся попаданцу очень милой песенку:
Кися котику писала
Телеграмму посылала:
Котик милый — приходи!
И на Кисю посмотри,
Ты же Кисю давно знаешь
Просит Кися подойти…
Его путь привел его к торжищу, раскинувшемуся неподалеку от величественного Иверского монастыря. Воздух здесь был наполнен гомоном торговцев, расхваливающих свой товар: звонкие голоса зазывал, перекликающихся друг с другом, запах свежей рыбы, аромат рогожи и липы: дедок в армяке и войлочной старообразной шапке привез целый воз лаптей всех видов и размеров. Товар покупали…
Глаза Сергея скользили по пестрым рядам, но его целью был не рынок где со всех концов раздавались крики на разные голоса:
— Селёдки голландские, селёдки отменные!
— Ситцу, коленкору!
— Полусапожки, туфли!
— Караси, ерши, сиги, лососина, форель…
— Снетка! Берите снетка, господа хорошие!
— Зелени, зелени! Зелени кому угодно? Зелени из парников!
— Морожено!
— Яблочков не пожелаете-с?
— Вот спички добрые! Нашей самарской выделки!
…А в целом — город как город и провинция как провинция! Бедно конечно и скромно… Ну так всякий декаданс начнется лет через двадцать — как подсказывала средне выученная история. И в России и в Европе. Как раз незадолго перед адом Вердена, Перемышля и голодных «брюквенных зим». Кинематограф, небоскребы — «тучерезы» автомобили и «дамские оркестры» — этакие передвижные бордели с голыми арфистками. И одновременно — зловещие стихи «серебряного века» о грядущих катаклизмах, наркомания — вот тут то кокаин в свободной продаже и пригодится! Ну и прочие издержки прогресса. Это если подумать — от хорошей жизни: еда какая-никакая, тепло, одежда есть; саблезубые тигры голову не откусывают; всякие половцы и печенеги не грозят уволочь на аркане… И людишки что называется нутром начинают испытывать тревогу, что скоро грянет возмездие за незаслуженный комфорт. Лечится полезной работой руками. Ну, раньше ещё пороли, но теперь — не модно…
Вот он, следуя указаниям на своем плане, свернул с торговой площади. Узкая улочка, ведущая в сторону от основного потока людей, казалась тише и спокойнее. Здесь доносился лишь приглушенный шум города доносился издалека. Сергей ускорил шаг, ощущая некоторое сжатие в подвздошье. Сергей знал, что цель его близка… Мысленно он еще раз повторил то что собирался сказать… И вздохнул, прогоняя странную робость.
