Потом взор его упал на «Древнюю римскую историю» какого то Аргамакова на тумбочке Тузикова… Открыл ее и узнал там про пресловутых Куриациев с этими чертями- Горациями.

Что же это была за история?

…Дело было очень давно — в седьмом веке до Рождества Христова как говорили тут — не дай Христос ляпнуть тут про какую-то «нашу эру». Рим сражался за первенство с городом Альба-Лонга — такой же деревней обнесенной рвом с патрициями-свинопасами не брезговавшими есть из одного котла с рабами.

Три брата из римского рода Горациев — все близнецы! — поклялись отцу быть первыми в битве. По обычаю, битва должна была начаться поединком, и противниками Горациев стали братья Куриации, их ровесники. Обе армии сочли это знаком провидения — совершенно равные условия. Воля богов будет явной.

И никто не вспомнил тогда о том, что Горации и Куриации — двоюродные братья! Их матери были родными сёстрами. Более того, сестра Горациев уже была просватана за одного из Куриациев.

Поединок был жестоким, и двое Горациев погибли, а Куриации — хоть и раненые но стояли на ногах. И тогда последний из Горациев, Публий, обратился в бегство, к негодованию своих соотечественников и насмешкам противников. Но как выяснилось это была не трусость а военная хитрость: Куриации, забыв о ранах, погнались за ним — растянув боевой порядок — выражаясь военным языком. И он дождавшись удобного момента развернулся и одного за другим убил обессиленных погоней врагов. Войско Альба Лонги отступило — посрамленное и растерянное…

С триумфом вступил Публий в Рим, его встретили всеобщим ликованием. И только сестра Камилла обратилась к нему с горьким упрёком: она потеряла любимого. Жениха — кого то из Куриациев.

— Враг тебе дороже брата, и жених дороже родины⁈ — воскликнул Публий и вонзил меч ей в сердце.

Римляне были потрясены. Убийца сестры должен быть по древнему закону казнён…

Суд не мог вынести иного приговора, и тогда отец заявил, что хоронить дочь он не будет: за оплакивание врага осудил бы её и сам. Но сына просит оставить в живых:

«Ещё утром у меня было четверо детей. Оставьте мне последнего!»

Публия помиловали — «Не по справедливости, но из восхищения доблестью».

Вот какую историю должен рассказать по-латыни (!) юнец в его 1888 году, чтобы получить хотя бы троечку.

Попаданец задумался. Дикие конечно нравы были в Риме — ну да не о том речь…

С одной стороны — классическое образование по идее подразумевает знание не только мёртвого языка, но и живых языков на основе латыни (хоть того же французского), и хм нравственное воспитание, и интерес к культуре, в частности, к живописи и знании истории. Одно только «но» — русские умники не спешили приложить знания к жизни и в массе перебивались как то — как чеховские герои проигрывавшие состояния на бильярде — потихоньку падавшие вниз в ночлежки и нищету… Сколько сил тратили чтобы поступить в университет, да только на хлебное место профессора или преуспевающего адвоката скорее всего не попадешь… Службу они не любили. Стать рядовым учителем? Это не по ним! Сколько народу не нашло себе места хоть в старой хоть в новой жизни и свалили в эмиграцию и на «философских пароходах», искренне полагая, что спасают, увозят с собой «настоящую Россию»?

Что то его на философию потянуло — но надо изучать не только латынь но и жизнь. И отложив чертову грамматику языка древних римлян он отвлекся на чтение прессы…

Первой была «Нива»

Чьи-то мемуары под названием «Былые дни»

«…Продолжу же рассказ о временах не столь уж давних… Позволю себе спросить — спрашивал неведомый журналист — знает ли читающая публика о такой профессии как кошкодрал⁇ Эти люди ездят по деревням покупают кошек и тут же их убивают о колесную шину телеги или о передок саней. Цена кошки черной и серой — гривенник а пестрой — пятак меди. Эти же кошкодралам бабы и девки тогда продавали 'свою девичью красу», то есть свои волосы, и весьма часто свою женскую честь, цена на которую, за обилием предложения, пала до того, что женщины и девочки, иногда самые молоденькие, предлагали себя сами, без особой приплаты, в придачу к кошке. Если кошкодрал не хотел брать дрянную кошку, то продавщица стонала: «купи, дяденька, хороший мой: я к тебе в сумерки то к колодцу выйду». Но кошатники были этим добром изобильны и не на всякую «придачу» льстились; сии цинически рассказывали, что им теперь хорошо, потому что «кошка стоит грош вместе с хозяйкою». Кошачья шкура была товар, а хозяйка — придачею. И этот взгляд на женщину уже не обижал ее: обижаться было некогда; мученья голода были слишком страшны. С этим же взглядом осваивались и подростки-девочки, которые отдавали себя в таком возрасте, когда еще не переставали быть детьми… Вообще крестьянские женщины тогда продавали свою честь в наших местах за всякую предложенную цену, начиная с медной гривны, но покупатели в деревнях были редки. Более предприимчивые и приглядные бабы уходили в города «к колодцам». И у себя в деревнях молодые бабы выходили вечерами постоять у колодцев — особенно у таких, на которые подворачивают проездом напоить коней ямщики, прасолы или кошкодралы, и тут в серой мгле повторялось все то, что было и в оны дни у колодца Ливанова* И все это буквально за то, чтобы «не околеть с голода»… Не могу теперь ясно ответить, почему сельские женщины и в городах местами своих жертвоприношений избирали «колодцы», у которых они и собирались и стояли кучками с сумерек. Может быть, в других пунктах их прогоняли горожанки.…Молодайки уходили, мало таясь в том, на что они надеются, и бойкие из них часто прямо говорили: «Чем голодать — лучше срам принять». Когда они возвращались от колодцев, их не осмеивали и не укоряли, а просто рассказывали: «такая-то пришла… в городу у колодца стояла… разъелась — стала гладкая!»

Сергей зло сжал зубы… Вот оно как — Россия которую кто то там потерял… Да и нашли же — он помнил таких же девчонок — уже в своем времени — «на трассах» на автостанциях провинциальных дорог — почище — на Тверской…

— Суров! — как черт из табакерки в дверях «камеры» выскочил Куркин. Не хандрите дружище и не злитесь — видать лицо у Сергея было соответствующее. Допустят вас к этим экзаменам — не станет наше начальство так скандализоваться… Лучше послушайте — наш словесник задал пятиклассникам тему сочинения: «Терпение и труд всё перетрут».

Среди академических рассуждений там один — сын купца Колокольников взял да и написал фразу:

«Да, конечно, терпенье и труд всё перетрут, например, здоровье». Вот и мучается наш мудрец — то ли похвалить за острое словцо то ли «два» поставить!

И приятель убежал. Сергей вздохнул — успокаиваясь… Нервничать не надо да и бесполезно… Надо не нервничать а думать — как эту злобу на несовершенства мира претворить во что то конструктивное.

Но однако — гимназические дела в отличии от политических ждать не будут А может и в самом деле на всё это плюнуть?

«Ну чем мне поможет гимназия в моих планах?».

Он если на то пошло и сам преподавать может — чему то его в университете учили… А нет — не может — без диплома то… Все то же во все времена — «Без бумажки ты букашка…»

Он вернулся к прессе — может там найдется подсказка на будущее?

Их самарский листок.

'Не очень давно в Сызрани некий знахарь был уличен и привлечен к судебному ответу. Врачевал он приходящих к нему немощных и пользовался широкой популярностью… Знахарь

Капли давал, мази, порошки и прочее. И всё это не как-нибудь, а с наговорами да амулетами.

Захватили знахаря, притянули к ответу и оказался он… доктором медицины.

— Зачем-же вы это? — спрашивают.

— Знахарствую-то?

— Да.

— А потому что кушать, милые люди, хочется… Доктором-то медицины я три года зубы на полке держал, ну а знахарем в пару лет маленький капиталец составил.