— Буду так сказать воспитывать — добро творить! За три рубля метрику справлю будет тебе названный братец Михрютка Суров! Какой однако забавник! Жопку подолом подтирает! — Ну, садись, Михрютка, сейчас будем тебя чаем поить, — заключил он. — На вот пока апельсин — ешь… да нюхалку свою сначала утри.

Сказав это, он вышел из комнаты и пропадал где-то минут пять; потом` явился с самоваром — большим и медным с медалями.

— Ты не хочешь ли наливочки… сладенькой? — спросил он Сергея.

— Давайте! — бросил попаданец неожиданно для себя. Давайте, батюшка!

— Только не напейся вдрызг! — озаботился хозяин. Что ты, что ты! Боже тебя сохрани! И Павел Петрович начал мелко крестить его. Вот тебе мое отцовское завещание: бойся чарки! Это великий грех перед богом и людьми… И перед самим собой… Несть яда паче вина. Пить — значит жизнь загубить, — проговорил он, наливая рюмку.

— И немедленно выпил! — озвучил с ухмылкой попаданец мем из своего времени.

— Грешен и слаб, и бесами искушаем… — не стал возражать Павел Петрович. Да и… куды беречь ее — жизнь то? Кому она нужна?

— Прежде всего тебе самому, а потом и людям… — ответил фразой из прошлого- будущего Сергей — услышал как то на психологическом тренинге а вот пригодилось…

— Людям? — сказал Павел Петрович выпив залпом рюмку. — Наплевать мне на людей. Кстати — ты вольнодумством не увлекаешься? Ну этими — прокламациями, политикой⁇ Говорят — понизил он голос — неслыханное дело — царя убить хотят⁇

— Как декабристы что ли? — решил подыграть Сергей.

— И кроме них были — Освободителя то… — шмыгнул носом Павел Петрович. И еще два года назад… Вот уж вольнодумства не люблю! — заметил Павел Петрович, наливая по второй. Высшая власть это… она высшая и есть! Своей жизнью живи а этого не трожь! Остерегись, сыне! Я вот замечаю в тебе «дух праздности, уныния, и празднословия», а духа смиренномудрия и терпения в тебе не вижу. Это нехорошо, непохвально и неблагопотребно… Михрютка, хочешь наливки?

Он налил мальчику полрюмки, а себе и Сергею — по третьей.

— Я смраден и беспутен, — сказал он, ударив себя в грудь, — и потому говорю тебе: бойся Бога, сыне, — бойся Его на всякое время и на всякий час!

— Ха! — усмехнулся Сергей, чувствуя, как пропадают невидимые барьеры в душе. Не ты ли батюшка мне анекдоты скверные про монахов да веру рассказывал?

— Грешен! — вновь охотно согласился собеседник. Без греха и дети не родятся! И вообще — довольно… он запнулся — как шутили в мои семинарские годы «буемыслить и фуесловить». Да… Не будь безумцем — ибо безумец всяк суеслов и празднослов!

…Сергей пил рюмку за рюмкой, отмечая, что наливка слишком слаба — и ужраться как в гимназии накануне ему не грозит. А Павел Петрович уже соскочил на свой бурсацкий юмор.

— Есть дивная молитва, которую поют на вечерне:

«Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею жертва вечерняя».

И вот приметил как то мой знакомый дьякон как некая старушка, как зачинали петь эту молитву, заливалась горючими слезами и сокрушенно рыдала. Наконец, дьяк вопросил прихожанку — что мол вызывает у нее такие слезы?

— Да как же не рыдать-то, батюшка! — ответила она — Слова-то какие покаянные: «Я крокодила пред Тобою!!!»

«Надо же какая старая шутка!»

— А дьякон бабульку то не разбранил? — как бы между прочим осведомился он.

Павел Петрович хитро ухмыльнулся и перекрестился…

— Еще и прибавил: «Не только что крокодила, ещё и бегемота!».

Сергей невольно усмехнулся — какой однако и в самом деле бородатый анекдот!

— А что ты смеешься — сын мой⁈ — поднял брови Суров-старший. Сам Господь говорил Иову: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя…» Все мы перед Господом и крокодилы, и бегемоты, а то и похуже — те хоть звери неразумные — а в нас Он ум вложил — и различение зла и добра!

Павел Петрович вздыхая вышел. Сергей видел в неплотно притворенную дверь, как он вынул из шкафчика четвертушку водки и долго пил прямо из горлышка.

Из горла хлещет… папенька? А похоже не так долго ведь ему осталось до грязной подзаборной канавы!

Он вернулся с покрасневшим лицом и размахивая руками — как будто вел неслышный горячий диспут. Спина его распрямилась, глаза весело блестели, лицо стало добрее и оживленнее.

— Ну, ты, карапуз, пей чай, — сказал он, наливая мальчику чистую заварку, — а мы вот соорудим закусочку.

И он, окончательно оживившись, принялся хлопотать над тарелками.

` Эх, Катеринушку бы сюда! — говорил он задушевным тоном, — Снеси ей от меня апельсинчик.

Сергей чувствовал легкий шум в голове; ему делалось веселее. Все окружающее становилось для него как-то понятнее, ближе, безобиднее; и страшная толстуха — отцова б… — как именовал ее «внутренний голос» попаданца, и пирог, прикрытый газетой, и лохматый барбос, которого отец гладил под столом. Впрочем — наблюдая хлопоты Павла Петровича, многословно доказывавшего теперь, что изредка выпить — не грех, Сергей думал о том, что мать как бы там ни было справедлива к отцу.

«А вот с другой стороны — к примеру была бы у тебя жена — скажем купчиха — ну вроде этой Феклы — толстая и выпивающая — не бегал бы ты от нее к белошвейкам каким да горничным? Ну или к чистенькой жене или вдове какого-нибудь письмоводителя или акцизного? На женины же денежки!» — ехидно подсказал все тот же внутренний голос.

«…Впрочем, у меня, кажется, начинает в голове шуметь… Ну так что же? В этом, кажется, ничего страшного нет… Может быть, я путаюсь в мыслях? Надо будет следить за собой… Семью восемь сколько? — Сорок восемь? Нет — пятьдесят шесть. Ну, значит, все обстоит благополучно».

— Я не самохвал! — вещал отец. Но мне жаль твою мать — она не понимает, насколько отвергнутый ею супруг умнее и человечнее господина Скворцова. — Женщины вообще обращают внимание только на внешность и тому подобный вздор; поэтому все они чересчур мелочны, узки и нетерпимы… а вследствие этого и нестерпимы.

— Уж ты, брат, извини, — перебил сам себя Павел Петрович, — надо позвать Феклу Ивановну на помощь. Без бабы никакое хозяйство не клеится.

Вошла Фекла и заскрипела по комнате башмаками, расставляя закуски. Сергей невольно следил за ее плавными, самоуверенными движениями, видел перед собой ее лицо, покрытое веснушками — с грубыми деревенскими чертами — колода и есть колода…

«Вот же свиноматка!»

Хотя… сейчас вкусы то какие? Покажи местному мужику какую нибудь Настю Иевлеву с Юлей Перисильд — так чего доброго спросит добрый человек — а почто девчонок то голодом морили, господа хорошие?

— Вот, брат, тебе мой завет, — говорил Павел Петрович, словно уловив его мысли, — не женись на барышне, — они все чахлые и кислые. То ли дело Феклуша: молодец, крендель-баба! Все сделает, все устроит… Упадешь пьяный на улице — на руках домой принесет! Ха-ха-ха! Ей-богу!.. Кутнем с тобой, Сережка, — что киснуть-то? Все мы — люди, все — человеки, все во гресех родились и все должны приять смертный час… Так и на том свете скажу: «Родился мал, умер пьян, — ничего не помню!..» Трапеза готова? Ай да Феклушка… Ай да молодец! Га! И он дружески похлопал ее по спине. Сергей и это нашел забавным.

Фекла подсела к столу и начал опрокидывать рюмку за рюмкой; Сергей глядел на нее и вдруг захохотал. Решительно все заставляло его смеяться и «Михрютка», и Фекла, и Павел Петрович, который при каждой новой рюмке говорил новую прибаутку сдобрив ее иногда церковными словечками. Сергей чокался, выпивал, смеялся и думал, что вот так пить хмельное в компании может быть очень приятно. Да — он скоро привыкнет к этому миру — ему уже не сняться ни ноутбуки ни авто… Теперь ему казалось все неважным, — скорее забавным, чем мрачным: гимназия — мелочь, хорват — смешной чудак, Елена — уморительная дура, Белякова… черт с ней!..

Все в жизни легко, а главное, все — трын-трава… А отец пьяница но добрый: он вот приютил Михрютку… Спас может быть от голодной смерти на улице — как мрут несчитанные дети-бродяжки в России и не только…