— Пожалуйста, — умоляю я, глядя на них по очереди. — Как давно произошло нападение? Как долго я была без сознания? — Я сажусь, морщась от пульсирующей боли в голове. — Как долго они пропали?

Тайер делает шаг вперед и берет мою руку в свою. Нера следует ее примеру, обхватывая наши руки своей. Сикс — последняя, кто присоединяется к моему утешительному прикосновению. 

— Двадцать восемь часов и тридцать семь минут, — безжизненно отвечает Тайер. — Вот сколько времени назад они пропали.

***

Проходит еще пятьдесят один час, прежде чем Роуг и Рис находят детей и спасают их. Пятьдесят один час душевных мучений и страданий, более болезненных, чем все, что Питер мог причинить мне физически.

Пятьдесят один час мы держались с Тайер, по очереди плача и пытаясь быть сильными друг для друга. Пятьдесят один час, который тянулся бесконечно, песчинки в песочных часах падали так невыносимо медленно, что мне казалось, будто сама госпожа Время издевается надо мной за мои многочисленные провалы.

В это время я не видела Роуг. Я знаю, что он и Рис не спят, не едят и не останавливаются ни на секунду, объезжая всю страну в поисках наших детей.

В конце концов, они находят их в фермерском доме, зарегистрированном на имя невестки Гингрича. Тайер и я уже едем туда, когда они звонят и сообщают нам, что Питер и его два сообщника, которых он встретил во время своего краткого пребывания в тюрьме, мертвы. 

Мы сидим, сгрудившись над телефоном, кислород застрял в наших дыхательных путях, а легкие замерзли, пока мы ждем, когда они подтвердят слова, которые нам так отчаянно нужно услышать.

— Они... — Я сглатываю. — Они живы?

— Они живы, — хрипит Рис. — Они в порядке.

Тайер и я обнимаемся, облегченные этой новостью. Они живы, все будет хорошо.

Оглядываясь назад, я понимаю, что должна была спросить, не пострадали ли они.

Ответ Рис на этот вопрос был бы гораздо более взвешенным.

Он бы лучше отражал то, что должно было произойти. 

Когда я снова вижу своего сына, я сразу понимаю, что все будет уже не так, как раньше. Он сказал Питеру в доме, что он не мальчик, но он был мальчиком.

Он был моим мальчиком.

А теперь его нет. 

На его месте стоит двенадцатилетний мальчишка с мертвыми глазами и пустотой на месте сердца. Еще не совсем мужчина, но уже точно не мальчик. Его безжизненный взгляд, когда он смотрит на меня, так напоминает взгляд его отца в день нашей встречи, что я замираю на месте.

От шока у меня перехватывает дыхание.

Добрый, невинный мальчик исчез.

В тот день я потеряла его и никогда не смогу вернуть.

Питер отнял его у меня, у всех нас.

Роудс был почти в отчаянии, когда его допрашивали, отказываясь произнести хоть слово о своих страданиях или дать понять, что он чувствует.

Он был как мрамор: холодный, красивый и непроницаемый. 

Единственный раз, когда он проявил какие-либо эмоции сразу после спасения, был, когда он увидел Айви.

И это, пожалуй, было самым большим шоком из всех.

Если раньше в его взгляде сияли почтение и обожание каждый раз, когда он смотрел на нее, то при первом же взгляде на нее он вышел из своего почти коматозного состояния, и его язык метнулся в ее сторону, как самый острый меч, пронзающий самую мягкую цель. 

— Убирайся от меня, черт возьми, — прошипел он, вскакивая на ноги и подходя к ней вплотную. Она прижалась к стене, послушно опустив взгляд, все ее тело дрожало и было покорным. — Я не хочу тебя больше видеть. Я не хочу слышать твое имя, твой голос или запах твоих духов. Я тебя, блять, ненавижу.

Он навис над ней, сжав кулаки и раздув ноздри, а из его уст нескончаемо лились язвительные слова. А она терпела, тихо плача, но не произнося ни слова в свою защиту.

Сначала застывшие в ужасе, четверо родителей затем бросились вперед, разняв их. Даже когда его утаскивали, Роудс продолжал кричать на нее, а Айви продолжала плакать. Мы стояли ошеломленные, разрываемые между изумлением от его внезапной эмоциональности и потрясением от глубины его гнева и выбранной им мишени.

Ни один из них не хотел говорить о том, что произошло в те три дня, сколько бы раз мы ни спрашивали их об этом в течение последующих недель и месяцев. Мы пытались дождаться, пока все уляжется, и снова познакомить их, когда пройдет некоторое время, но результат был всегда одинаковым. Роудс был жесток, а Айви терпела это, не глядя на него.

Мы, может, и вернули наших детей живыми, но они не вышли из этого без повреждений. Далеко не так.

Они оба изменились.

Что бы ни произошло за эти три дня, оно разрушило их обоих по-своему. 

Жизнь не могла продолжаться как раньше.

После нескольких месяцев привыкания к новой нормальной жизни, которая не казалась нормальной вовсе, Роуг и я приняли трудное решение уехать из Лондона.

Нам нужен был новый старт. Возможность для Роудса начать все сначала, вдали от травмы, вдали от постоянного триггера, которым была Айви, где-то, где можно было начать с чистого листа. 

Мы перевезли нашу семью обратно в Чикаго, чтобы быть ближе к моей маме. Близость к бабушке помогала моим детям и всей семье, но разлука с друзьями была невероятно тяжелой. Это было правильное решение, но я испытывала ностальгию, как никогда раньше, и хотя мы с девочками разговаривали каждый день и часто общались по FaceTime, это было не то же самое. 

Волны того одного дня разрушили фундамент нашей новой семьи. Эти трещины долгое время продолжали разъединять нас. Потребовались годы и то, что мы, родители, ушли с дороги, чтобы все наконец вернулось на свои места.

Мы все снова станем счастливы, но тогда я этого не знала. 

Спустя двадцать лет после выпускного

Рис

Мы выходим из главного здания и отправляемся в теплый июньский день, различные пары держатся за руки, пока мы прогуливаемся по идеально подстриженной траве.

Обернувшись к зданию, Роуг обнимает Беллами за плечи и смотрит на своего сына.

— Что ты об этом думаешь, Роудс?

Мальчик, о котором идет речь, пожимает плечами, его лицо — нечитаемая маска.

— Мне было чертовски скучно, — безразлично отвечает он.

Беллами хмурится.

— Следи за языком!

Роудс поворачивается на пятках и уходит, выбирая путь, который, как мы все знаем, приведет его к развилке между прудом и лесом.

Я смотрю ему вслед, понимая, что четырнадцатилетний подросток в наши дни больше похож на мужчину, чем на мальчика. Он уже хорошо превысил рост в шесть футов, у него густые каштановые волосы и мрачные темно-зеленые глаза. Он слишком похож на своего отца, что не идет ему на пользу. 

Мне нужно продолжать думать о нем как о мальчике, потому что, если я позволю себе считать его мужчиной, я захочу перерезать ему горло за то, что он сделал с моей дочерью. Никто из присутствующих не упускает из виду, что она явно отсутствует на этой встрече и что Роудс — единственная причина этого.

Нера поворачивается к дочери.

— А ты? Есть какие-нибудь мысли о следующих четырех годах своей жизни?

Суки закатывает глаза на мать.

— Да пофиг. — Нахально откинув волосы, она следует за Роудсом.

Я помню время, когда Суки была общительной, веселой и доброй, но это было раньше. Практически за одну ночь она изменилась. Сейчас она почти не похожа на ту маленькую девочку, которую я застал в детстве. Она окутана эмоциями, от равнодушия до откровенной злобы, а ее острый язык направлен на самых близких ей людей — бледное подобие той девочки, которую я знал. Ее родители пытались вмешаться, чтобы она перестала так себя вести, но она только злилась и отталкивала их. Она замыкается в себе, отгораживается от всех, кроме Роудса, и даже от своих родителей.

Ее родители пытались вмешаться, чтобы понять, в чем проблема, но результаты оказались обратными. Когда-то она была любимицей отца и заветной средней дочерью матери, а теперь в лучшие дни она холодна с ними.