Спустя эти самые пять минут меня ждал первый сюрприз — ворота из чёрного железа, приоткрытые в последние месяцы, оказались накрепко заперты. Совсем как в первый раз, когда мне пришлось потратить два заряда ключа от всех дверей и приложить немалые усилия, чтобы преодолеть преграду. Надзиратель тогда упоминал, что заклинал дверь долгие годы…

Задумчиво посмотрев на массивные створки, я занёс руку для стука. Сперва попробуем обойтись без ключа, а там посмотрим.

Впрочем, постучать я не успел.

— Обходишь владения, фон Харген? Достойно похвалы.

Что же, очищение явно не оказало ни малейшего влияния на скрипучий голос и издевательский тон Надзирателя. А когда я повернулся, чтобы поприветствовать его, то с некоторым разочарованием понял, что внешность у него тоже не изменилась. Или… почти не изменилась. Если смотреть на него издалека и в темноте, то можно было ненадолго перепутать с живым человеком.

— Умерь своё недовольство, — хмыкнул он, без труда расшифровав эмоции на моём лице. — Я пребывал в этом теле более четырёх тысяч лет, оно не вернётся в форму за пару дней.

— Мне казалось, Полночь с лёгкостью создаёт новые тела, тем более для очищенных слуг.

— Тебе не казалось. Но мой случай особый, когда на функциях организма завязаны функции доверенного мне места.

Я вспомнил, как Надзиратель досрочно освобождал Геннадия, оторвав себе палец для получения крови. После того, как болезнь Полуночи достигла пика, «воплощать» таким образом не понадобилось уже никого, все воплотились сами, и некоторые воспользовались этим, чтобы сбежать. Но с очищением ситуация могла измениться, вернуться на круги своя.

— Все заключённые снова погрузились в сон?

— Не все, — коротко скрипнул тюремщик. — Идём.

Он поднял посох-ключ и легонько стукнул по чёрным створкам — те тут же начали открываться.

— Отныне тебе не нужно будет ждать у запертых ворот — они поддадутся усилию воли. Проходи, хозяин.

Нельзя сказать, что я не узнал темницу. Здесь мало что изменилось — очевидно, по тому же принципу, по которому осталась почти неизменной внешность Надзирателя. Тот же каньон этажей и камер, освещённый «вечными» факелами, но с другой стороны — заметно более оживлённый. Пара десятков фигурок ходили по этажам, занимаясь активным восстановлением темницы. Кто-то устанавливал новые двери, кто-то ремонтировал лестницы, другие таскали материалы. Учитывая возраст и размер помещения, работы был ещё непочатый край.

— Те, чья вина была не столь сурова, — сказал Надзиратель. — Те, кто не захотел вновь созерцать бессмысленные грёзы.

— Ты позволил им искупить вину работой?

— Даже самый тяжкий труд скостит им не более пары лет, — равнодушно сказал он. — Скорее, это способ дождаться суда. Ты же собираешься продолжать суд, фон Харген?

— Собирался сегодня ночью, если у тебя нет других планов.

— Кроме твоего визита — нет.

Я не стал заострять внимание на том, что Надзиратель в принципе дал заключённым выбор, спать или бодрствовать, а уж тем более позволил им проводить время вне камер. Раньше подобное исключение было сделано лишь для Оррисса, после большой сделки, где тот рассказал подробности о путешествии к сердцу замка. Очищение всё-таки сработало, пусть тюремщик Полуночи всё ещё выглядел как древний труп, а темница не торопилась восстанавливаться магическим путём.

— Полагаю, ты явился сюда не для проверки узников, — продолжал Надзиратель. — А дабы закончить ритуал очищения.

— Чем я себя выдал? — хмыкнул я.

— Тем же, чем и всегда — излишним благодушием. Имя и сила, так оно записано в древнем законе. Что же, нарекай меня иначе, коли на то твоя воля.

Голос старика звучал по-прежнему язвительно, непроглядно-чёрные провалы глаз сверлили меня насквозь. Но теперь я чувствовал настроение собеседника куда глубже — по всей видимости, как раз благодаря очищению. Он с трудом принимал перемены любого рода, просто не хотел показать слабину.

— Моя воля — оставить тебя Надзирателем, — мирно сказал я. — Имя-функция ничем не хуже остальных. Даже сокращать не буду.

— О, моя благодарность попросту не знает границ.

Это звучало как самый саркастичный ответ в мире, но снова стало понятно — он и вправду благодарен. Были периоды, когда тюремщик общался более спокойно, но вся ситуация с очищением явно действовала ему на нервы.

— Если хочешь, с передачей силы можем повременить, — предложил я. — Торопиться, в общем-то, некуда.

— Нет. Нельзя откладывать что-то лишь потому, что это можно отложить. К тому же, твоя работа ещё не закончена, фон Харген. Ни в Полуночи, ни за её пределами.

Надзиратель выпрямился и посерьёзнел, меряя меня своим страшным подобием взгляда. Не один я видел его насквозь, он платил мне той же монетой. Основной его специализацией было «зреть грехи», но я здорово подозревал, что этим дело не ограничивалось. Он искал слабые стороны, которых, несмотря на всё, у меня оставался вагон.

— Я бы мог дать тебе что-то попроще. Сон без сна. Седьмое чувство, дабы зреть незримое. Сохранение рассудка даже при самых страшных мучениях, когда боль перерастает в агонию.

Он медленно достал из рукава балахона короткий нож и полоснул себя по руке. Вот и ещё одно различие по сравнению с нашей первой встречей — густая чёрная кровь на этот раз выступила довольно быстро. Даже палец отрывать не пришлось.

— Но ты доказал, что верен… правосудию. Доказал не один и не два раза, фон Харген, и это кроме того, что ты исцелил Полночь. Поведай, с тобой ли Оковы Судьбы?

Я молча извлёк на свет один из знаковых артефактов Полуночи. Технически, Оковы не могли быть не «со мной», их можно было призвать, как и Райнигун. В последнее время мне не удавалось толком ими воспользоваться, поскольку тот же Бертрам так и не подобрался на подходящее расстояние. Но их силу нельзя отрицать — одна возможность ненадолго сковать Князя в Жёлтом спасла мне жизнь дважды.

Надзиратель бросил взгляд на старомодные наручники и коротко кивнул.

— Тогда прими мой дар, коли готов принять.

Та же процедура, что и с Арчибальдом — подставить открытую рану под кровоточащую руку. Вниз упала единственная чёрная капля, крупная и тяжёлая, но её хватило за глаза. Всю мою левую конечность словно облили керосином и подожгли! Нет, скорее, накачали керосином вместо крови, поскольку нестерпимое жжение шло изнутри!

Я не закричал, даже не зашипел, только помрачнел, стискивая Оковы в кулаке так с такой силой, что побелели костяшки. Голова слегка кружилась, к горлу подкатил ком тошноты, но спустя несколько секунд стало полегче.

Пока я вновь не опустил глаза на левую руку.

Что… за…

Оковы Судьбы больше не были стиснуты у меня в кулаке. Они словно вросли в мою плоть, металл переплёлся с жилами, а жгучая боль сменилась на равнодушный холод. Я больше не чувствовал пальцев, не чувствовал ладони, холод распространялся всё ниже и быстрее, грозясь охватить всю конечность. Усилием воли я подавил страх и ярость — не положено хозяину Полуночи паниковать, получая силу от своего подчинённого. Надзиратель не мог причинить мне настоящего вреда, и совершенно точно не желал зла.

— Держишься, фон Харген? — донёсся до меня насмешливый скрип.

— Даже не почувствовал. — нагло соврал я, на пробу сжимая и разжимая пальцы. Рука слушалась.

— Лжёшь, — спокойно сказал он. — Но это простительно. Не каждую ночь один из величайших артефактов Полуночи становится частью тебя.

— Что это значит?

— Сила Оков Судьбы теперь есть твоя сила. Тебе более не требуется призывать их и хитрить, дабы сковать грешников. Хватит и твоей руки.

— Левой? — всё ещё непонимающе спросил я.

— Любой. Обеих. Проверяй.

Старый тюремщик протянул вперёд собственные руки, как если бы сдавался в плен. Помедлив, я схватил его худые запястья, ощущая лишь холод мёртвой плоти. Ничего не изменилось.

— Мысленный приказ, фон Харген, — скрипнул он. — Не медли.