— Ты не заслуживаешь быть Паханом. Ты обрюхатил девчонку Валентино. Вот что. Все это знают, и никто из них не останется в стороне и не позволит тебе разрушить то, над созданием чего мы трудились целыми поколениями, — говорит он.

— У меня для тебя новости. Я не просто обрюхатил ее. Я, блять, женился на ней. А что касается разрушения семьи, что ж, тебя все равно не будет рядом, чтобы увидеть, чем все закончится. — Я протягиваю руку. Кон, один из высокопоставленных членов, который провел здесь несколько дней, кладет нож на мою ладонь. Я подхожу к Антону. Вонзая нож ему в грудь, я срезаю татуировку Братвы. Он больше не сможет ее носить. — Отведи его в сарай, — приказываю я Кону.

Сарай – единственное место, где эти крысиные ублюдки заслуживают оказаться. Я жду, пока мои люди снимут с него цепи, возьмут за руки и поднимут по лестнице. Повернувшись, я включаю телевизор, установленный на стене. Каждый присутствующий здесь ублюдок получит четкое представление о том, что ждет его в будущем.

В сарае включается камера наблюдения, и в поле зрения попадают сотни грызунов, которые разбегаются по кирпичному помещению в поисках любой еды, которую смогут найти. Когда я закончу, у них будет настоящий пир. Знаю, что это чертовски отвратительно – иметь комнату, полную крыс. Но они у меня совсем недавно. Я попросил Пола достать их для меня, после того, как прочитал о наемном убийце, чьи жертвы были заживо съедены грызунами, и мне чертовски понравилась идея, чтобы крысы ели крыс.

Повторюсь, я никогда не утверждал, что я хороший человек. Я придвигаю кресло.

— Я устрою вам шоу, — говорю я остальным девяти ублюдкам, все еще висящим под потолком.

Некоторые из них брыкаются и дергают за цепи, другие просто безвольно висят, борьба уже покинула их тела. Через пять минут мы наблюдаем, как Антона сбрасывают в импровизированную яму из люка в потолке. Здесь нет ни дверей, ни окон, ни выхода из этой кирпичной комнаты.

В тот момент, когда его тело падает на бетонный пол, крысы набрасываются на него. Я жду его криков, но их нет. Ублюдок уже мертв. Он должен был сопротивляться, терпеть укусы и царапины до тех пор, пока грызуны не съедят его заживо.

Я должен что-то чувствовать. Этот человек был рядом на каждом моем дне рождения и Рождестве, когда я был ребенком. Теперь он не более чем корм для крыс. Вместо грусти я чувствую облегчение. Зная, что мне больше не придется иметь дело с этим предателем.

Я его прикончу.

Это моя первая мысль, когда я вижу, как двое людей Михаила тащат по дому окровавленное тело. Прямо мимо меня. Мимо моей дочери. Мужчина, однако, жив, потому что он смотрит на меня и тут же сплевывает кровь с примесью слюны. Я быстро отворачиваюсь, чтобы это дерьмо не попало на Мабилию. Один из солдат, несущих его, смотрит на меня широко раскрытыми глазами и извиняется.

— Подождите, — говорю я им, пока они продолжают тащить ублюдка по коридору. — Куда вы его несете?

— Босс хочет, чтобы мы отнесли его в сарай, — говорит один из них.

— А где сейчас босс? — спрашиваю я, делая особый акцент на последнем слове.

Двое солдат смотрят друг на друга, не желая отвечать.

— Хочешь посмотреть, за кого ты вышла замуж, загляни в подвал, сука. Ты погубишь эту семью, если мы тебя не остановим, — отвечает за них старик, лежащий на полу.

— Подождите здесь секундочку, — говорю я людям Михаила, после чего захожу в гостиную, где сидят мои родители.

Я передаю Мабилию отцу. В основном потому, что мне кажется, что у моей матери больше самоконтроля, чем у него, и я знаю, что если он держит ее на руках, то никого не убьет.

— Можете присмотреть за ней минутку? Я сейчас вернусь, — говорю я им, не дожидаясь ответа.

Вернувшись в зал, я смотрю на окровавленного мужчину, который явно презирает мое существование. Никто не смеет проявлять ко мне неуважение. Никто.

— Я не успела представиться, — говорю я вежливым тоном. — Я Изабелла Валентино-Петрова. Но ты и так это знал, не так ли? — Он не отвечает. Поэтому я продолжаю. — А вот чего ты не знал, так это того, что я не та женщина, которая будет бездействовать, когда такие, как ты, проявляют неуважение в моем доме, особенно на глазах у людей моего мужа, — говорю я ему. — Видишь ли, мои мама и папа научили меня ценить себя. — Я достаю маленький клинок, спрятанный за подвязкой на бедре. — Они также научили меня пользоваться ножом, — говорю я ему, после чего вонзаю острый кончик ему в шею и вытаскиваю обратно.

Я почти ожидаю, что люди Михаила что-нибудь предпримут, помогут ублюдку или попытаются остановить меня. Но они этого не делают. Они стоят и улыбаются. Улыбаются, блять.

— Добро пожаловать в семью, — произносят они оба в унисон.

— Спасибо. И, э-э, извините за беспорядок, — отвечаю я, вытирая окровавленное лезвие о джинсы старика.

Оставив парней заниматься тем, что они собирались сделать с телом, я направляюсь в подвал на поиски мужа. Если я правильно помню, дверь находится рядом с кухней. Там сейчас стоит охранник и загораживает мне вход.

— Открой, пожалуйста, — прошу я его.

— Извините, мэм, я не могу. — Он качает головой.

— Не можешь. Знаешь, есть разница между "не могу" и "не буду". Но не волнуйся, когда Михаил узнает, что ты помешал мне поделиться с ним важной информацией о его дочери, я уверена, ты сам все поймешь, — говорю я ему.

Парень переводит взгляд с меня на запертую дверь.

— Он в любом случае разозлится на меня. Я и так в проигрыше.

— Открой дверь. Он не разозлится.

— Если вы так думаете, то совсем его не знаете, — говорит он, но все равно делает то, что ему сказали.

Уже второй раз менее чем за пять минут мне недвусмысленно намекают, что я не знаю своего мужа. Меня ужасно бесит, что они, вероятно, правы. В смысле, что я вообще знаю о Михаиле, кроме тех чувств, что он во мне пробуждает? Как он любит и меня, и Мабилию? Потому что это я точно знаю. Но я не знаю, какой у него любимый цвет, какая у него любимая еда. Я даже не знаю, какую марку машин он предпочитает.

Все эти вопросы крутятся у меня в голове, пока я спускаюсь по лестнице в подвал. Я знаю, что меня здесь быть не должно, и что Михаил явно не хотел, чтобы я мешала ему заниматься тем, чем он занимается. Честно говоря, я даже не знаю, с какой целью пошла его искать. Кроме того, что я была в бешенстве. В меня плюнули и проявили неуважение. Мне пришлось наблюдать, как мужчину волокли по дому, тому самому дому, который мой муж упорно называет нашим домом. Я не позволю дочери расти в месте, где ей придется сталкиваться с самыми темными сторонами этого мира. Я хочу, чтобы она оставалась невинной как можно дольше.

Спускаясь по лестнице, я замечаю Михаила в кресле. Он сидит, закинув ногу на ногу, будто ничто в этом мире его не волнует. Но как только наши взгляды встречаются, я вижу в его глазах клубящуюся тьму, гнев. И понимаю, что все это хладнокровное спокойствие – лишь маска.

— Котенок? — спрашивает он.

Игнорируя тот факт, что на цепях, закрепленных на системе блоков, болтается куча мужчин, я сосредотачиваюсь исключительно на Михаиле.

— Я просто должна была защитить свою дочь – нашу дочь – от грязного русского ублюдка, который решил оплевать ее в том месте, которое должно быть ее домом, — говорю я ему, скрестив руки на груди.

Михаил моргает, глядя на меня. Раз, другой, третий. Затем на его лице появляется зловещая улыбка.

— Что ж, это объясняет, почему Антона едят мертвым, а не живым. — Он указывает на телевизор на стене.

Я смотрю на экран и изо всех сил стараюсь, чтобы меня не стошнило. В своей жизни я повидала немало мерзкого дерьма. Я и совершала немало мерзких поступков, но наблюдать, как человека пожирают крысы… это ужасно. Но в то же время, это даже как-то уместно.