— Докладываю, Михайло Лариныч, — зачитал я вечером по списку. — В нашем активе тридцать три турецких орудия и обширный лагерь пленных. Убитыми насчитали более шести тысяч.

— Хорошо, Гриша. Напишу доклад Румянцеву, с ним и пойду.

— А что дальше?

— Дальше, братец мой, у нас по плану Кагул.

Турки бежали к Дунаю. Вскоре наши передовые секреты обнаружили, что отступавшие разделились на две части: татары двинулись в сторону Измаила, где были оставлены их пожитки и семейства, а турки отступили вниз по левому берегу реки Кагул.

Как я понимал, поражение при Ларге сильно озаботило великого визиря, но не поколебало его уверенности в своих силах — напротив, оно вывело его из состояния бездействия. Кутузову доложили перебежчики: хан утверждал, что к текущему моменту сложилось наиболее подходящее время для атаки, и обещал совершить нападение на тыл русских войск, в то время как великий визирь атакует их с фронта. Показания пленных о сравнительной малочисленности армии Румянцева и недостатке продовольствия уверили турок в неизбежность поражения русских.

— Этим мы и воспользуемся, милый Иван Ильич, — потирал руки на военном совете мой хозяин. — Все ведет к тому, что неприятель слишком недооценивает наши силы.

Стратегия их заключалась в следующем…

Не имея подходящего моста у реки, великий визирь переправил свое войско через Дунай. Триста судов было в его распоряжении. По просьбе Кутузова я вел ежедневный обзор неприятельских войск. Переправившись на другой берег, Халил-паша взял на себя командование центром войска. Командующим правым флангом великий визирь подключил к каждому отряду по десять орудий большого калибра. В качестве поощрения великий визирь пожаловал командирам по шубе из соболя. Султанские воины и их командиры поклялись не отступать до тех пор, пока не разобьют русскую армию — это я занес в дневники.

— Румянцев находится в ожидании прибытия провианта, — делился со мной Михаил Илларионович, — и тем самым дает возможность войску Халил-паши соединиться с отрядом, стоящим на Кагуле. Этого мы, Григорий, допустить не можем. Скачи к Ивану Ильичу. Передай, чтобы готовил маневр. С Румянцевым я сам согласую.

Пришпорив коня, я помчался в штаб командующего. Тот одобрил план Кутузова. Теперь выходило, что в распоряжении османских стратегов находились значительные массы легкой конницы. При столкновении с русской армией эти татарские всадники предпочитали рассеиваться, заманивая в «мешок». Кутузов раскусил их хитрый маневр.

В это время Румянцев отправил резервы из атакованных колонн для создания угрозы турецким путям отступления. Те, боясь потерять последние силы, бросились из лощины к ретраншементу под картечным огнем нашей артиллерии.

БА-АММ! БА-ААММ! — молотили ядрами шуваловские гаубицы.

— Получай, басурманин! — ликовали солдаты.

При этом остальная турецкая конница, атакующая каре на правом и левом флангах, также поспешно отступила. Я видел с пригорка, как в ярких шароварах бегут лысые татары, теряя все на ходу. Поражение сопутствовало туркам и на левом их фланге, где Кутузов не только отбил атаку, но и перешел в наступление. Под огнем мы успешно штурмовали батарею из двадцати пяти пушек, а затем захватили ретраншемент, овладев почти сотней орудий.

— Поздравляю вас, господа! — в штабе вечером признался офицерам Румянцев. — Я уж боялся, не осилим мы турок. Спасибо нашим бравым командирам. Всем солдатам по чарке водки. Кому надо — медали. Кутузов, братец мой, тебе особая благодарность! — поманил он пальцем моего хозяина. Я скромно стоял в числе ординарцев, держа в руке бокал вина.

— Тебе и твоим егерям, — пожал руку Румянцев. Михаил Илларионович склонился в почтении.

После завершения битвы войско крымского хана отступило к Измаилу. В соответствии с обстановкой Румянцев принял решение начать преследование. Для этой цели был послан отряд Ивана Ильича. Кутузов просил командующего присоединиться к нему, но Петр Александрович отказал. Похлопал по плечу:

— Ты мне нужен здесь, Михаил Илларионович. К Измаилу выступит корпус Репнина, усиленный подразделениями под командованием Потёмкина, а мы будем бить турок здесь, на Дунае.

В тот день я записал у себя в дневнике:

«Русские трофеи состоят из ста сорока пушек со всеми принадлежностями, всего турецкого багажа, обозов и лагеря».

Даже денежная казна визиря была оставлена в ходе битвы, но наши солдаты успели разграбить ее до того, как об этом узнало начальство. Румянцев велел отыскать захвативших казну, но безуспешно. Потери турок были велики: только на поле перед ретраншементом и в лагере было собрано три тысячи убитых. На пути отступления в семь верст лежали груды тел. В общей сложности, по моим подсчетам, турки потеряли убитыми около двадцати тысяч человек. В донесении о победе, отправленном с бригадиром Озеровым, гренадерский полк которого решил победу, Румянцев писал императрице:

«Да позволено мне будет, всемилостивейшая государыня, настоящее дело уподобить делам древних Римлян, коим ваше величество мне велели подражать: не так ли армия вашего императорского величества теперь поступает, когда не спрашивает, как велик неприятель, а ищет только, где он».

Позднее, как я узнал, Екатерина в своем рескрипте отметила:

«Одно ваше слово „стой!“ проложило путь новой славе, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе, теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный однажды каре, в виду неприятеля, и чтоб ещё в тот же час, идучи вперед, имел он участие в победе».

Не менее лестно было и письмо короля Фридриха Великого к Румянцеву с поздравлением.

После победы наступили будни краткого отдыха. Григорий Довлатов, в которого я попал, в звании значится корнетом. Постепенно сжился с прежним телом и образом бывшего хозяина, если учесть, что совершенно не знал о его существовании. Теперь ежедневно тренирую себя вступать в разговоры с другими сослуживцами, узнавая у них, каким был этот самый Григорий? Узнал, как он выиграл пари, нырнув с головой в студеный поток, а потом его едва откачали. Вестовые, ординарцы, денщики и состав офицеров окружают меня по службе. Оказалось, Довлатов был во всех случаях полезным помощником для молодого Кутузова. Приятный молодой человек. Немного картежник, немного увеселитель для женского пола. Отважный и храбрый товарищ. Родом из Смоленска. Семьей пока не обзавелся по возрасту. В имении остались родители. Примкнул к командиру, когда тот еще был в звании капитана. Стараюсь следовать установленному мнению. Пока рано что-то менять. С моими знаниями грядущих веков я мог бы уже многое здесь изменить. Но рано еще. Пока только свыкаюсь с новым телом. Присматриваюсь, исполняю обязанности. Кутузов в походах ночует в горнице, я в коридоре или сенях.

— Гриша, — зовет он меня ласково, — чайку бы попить. Ноги устали за день.

Часто собираются командиры других частей. Слежу, замечаю, откладываю в памяти. Сопоставляю со своими знаниями истории, которые черпал из современных источников. И где они теперь, эти источники? Если посудить, я один как перст, среди чужого для меня измерения. Процесс внедрения в тело прошел незаметно, и хоть это радовало. Незаметным оказалось и привыкание к повадкам, характеру сущности Григория Довлатова. Интересно, а где сейчас сама эта сущность? Где витает в пространстве душа, которую я заменил? Хорошо, что сослуживцы и сам Кутузов не заметили никаких перемен в Григории (а теперь и меня). Сознание само выдавало, как себя вести, как поступать. Я был, казалось, простым механизмом. Прежнее тело Довлатова продолжало жить своей жизнью. Повадки, характер, отношения и служба не изменились. Заменился только разум внутри. Я так же по-прежнему вставал рано утром, как и Григорий. Исполнял обязанности при Кутузове. Перемен никто не заметил.

Михаил Илларионович вместе с кавалерией, преследовавшей бежавших турок, вернулся после полудня. Полки стояли вперемешку. Кутузов заботливо разместил в лощине среди кустиков своих егерей, едва таскающих ноги. Наказал мне проследить за отпуском пищи. Гречневая каша с салом щекотала ноздри своим благоухающим запахом. Михаил Илларионович сильно проголодался. Было жарко, спина под мундиром вся промокла, на зубах хрустел песок. Пробираясь сквозь полковые палатки, среди фур и повозок обоза, зарядных ящиков и прочей армейской толчеи, я поднес ему миску. Пахло дымком бивачных костров, а кое-где и жареной бараниной. Внимание Михаила Илларионовича привлекла группа пехотинцев. У костра, над которым висел артельный котел, сидели солдаты. Смеялись, шумели, курили трубки.