Лагерь еще спал. Над тлеющими кострами кое-где вился слабый дымок. Замерзшие часовые, засунув руки в рукава шинелей, приветствовали командира. Вдали, как горная гряда, высился Измаил.

Я подал хозяину собственноручно изготовленный эспандер. Когда несколько недель назад я ему преподнес эту дивную для него штуковину, он рассмеялся.

— Кроме приборов ты еще и спортивные снаряды можешь изготавливать, Гриша? Да ты у меня настоящий кладезь!

Помнится, я выкрутился тогда шуткой. Говоря откровенно, я уже несколько раз предлагал ему различные простейшие приспособления своего века. Кроме бинокля и эспандера, он уже имел у себя в арсенале незатейливые вещи обихода, которые были в употреблении моего времени. С высоты своих знаний я постепенно, медленно, но неуклонно, почти незаметно, пополнял своими «изобретениями» его коллекцию. Кроме этого, благодаря мне, войска Суворова и Кутузова были лучше оснащены теплой одеждой, обновленной обувью, подсумками, капюшонами, рукавицами и прочими необходимыми деталями. До оружия я пока не решался добираться. Те же унитарные патроны, даже если бы я «изобрел», опять же в кавычках, то где бы я их мог изготовлять?

А Кутузов меж тем выскочил с эспандером на мороз, присоединяясь к Суворову.

— Здравия желаю, Александр Васильевич!

— А-а, Мишенька! Здравствуй, дорогой. Сбрасывай все да обливайся!

— Нет, благодарствую, Александр Васильевич, я не умею!

— Наука невелика! — крикнул Суворов, пробегая мимо.

— Я уж лучше со своим спортивным снарядом. Вот, Гриша мне какой изготовил — полюбуйтесь!

Суворов на миг приостановился, бросил удивленный взгляд на меня. Вспомнил, очевидно, подаренный мною бинокль.

— Да у тебя адъютант, что ученый в академии! Мне бы такого. А то мои лентяи совсем от рук отбились. Вон, денщик Прохор, и тот норовит мне все время какую-нибудь гадость устроить. Я бегать по снегу хочу, а он мне валенки сует. Я хочу облиться студеной водой, а он мне шубой в лицо тычет!

Я мысленно рассмеялся. Кутузов стал ритмично приседать, растягивая эспандер на груди. Потом за спиной. Тела двух генералов отличались друг от друга. Суворов был сух, подтянут, худощав. Его сослуживец был полной противоположностью — упитан, со складками жира и уже рано опухающими ногами.

Прохор, денщик Суворова, подошел к Кутузову с ведром, кружкой, полотенцем — стал лить на руки воду, продолжая бурчать:

— Нет того, чтобы умываться по-человечески, а все, прости господи, полощется, как воробей в луже. Спасу на него нет. Того и гляди заболеет.

— Это самый лучший способ дышать воздухом, Прохор, — рассмеялся командующий, выхватывая полотенце. — Советую тебе, Мишенька, заняться, а то вон как ты, помилуй бог, раздался!

— Да, брюхо у меня действительно есть… — утирая лицо, сердито оглянулся на меня Кутузов. — Гришка вот меня откармливает. А бегать я, Александр Васильевич, отяжелел.

— Ничего. Вот сейчас мы напьемся горячего чайку, согреемся — и в путь! Пока осман почивает, — сказал Суворов, думая уже о другом.

Прохор поспешил накрыть ранний завтрак. Если посудить — очень ранний, даже по моим меркам своего времени. Часов у меня не было, но по сумрекам можно было определить, что Суворов разбудил нас никак не позже четырех. А легли спать мы вчера в половину двенадцатого. Не надо быть математиком, чтобы вычислить то короткое время, что занял наш сон накануне штурма Измаила.

А он, этот штурм, вот-вот должен был начаться…

Турки не обратили внимания на всадников, подъехавших к крепостным рвам у восточных ворот. Они не боялись русских: если «неверные» не смогли ничего сделать Измаилу за четыре недели, то чего же бояться их теперь, когда запахло зимой? И тем более не страшными были эти четверо верховых, которые с высоких крепостных валов казались им просто букашками.

Суворов и Кутузов медленно ехали вдоль рва. Я с адъютантом Суворова следовал сзади. Кругом запорошило инеем, вот-вот должен был выпасть снег. Полушубки военного покроя спасали нас от холода. Проснувшийся за нашими спинами лагерь быстро подкреплялся, натягивал капюшоны, проверял амуницию. Все происходило в полном молчании. Со стороны турок это выглядело как обычный очередной день осады. Командующий запретил войскам показывать какое-либо движение. Горели костры. Стояли палатки. Из выкопанных землянок струились дымки. Тихо всхрапывали кони. И только внутри лагеря шли лихорадочные приготовления: чистились жерла пушек, подтягивались гренадерские отряды, подтягивалась у лошадей подпруга. Саперы согревали пороховые заряды. Складывались штабелями фашины. Тайком расчехлялись знамена. Все было скрытно, секретно, чтобы сераскирские воины не почуяли предстоящей атаки. Она должна быть внезапной.

— Глубок, проклятущий! — смотрел ров Кутузов. — Придется бросать по две фашины.

— Не меньше, — согласился Суворов.

— У них вон сколько орудий, а у нас маловато…

— До рвов мы пройдем колоннами тихонько, чтобы турок не слышал. А чуть спустимся в ров, ихние пушки станут нам не вредны. Тут, Мишенька, все дело будет решать штык! — уверенно ткнул Суворов рукой, изображая выпад. — Учтите: все ворота в Измаиле завалены камнями и бревнами — пусть солдаты зря не ломают прикладов! Де Рибас поддержит нас пушками с Дуная. Лодки с паромами доставят полторы тысячи казаков и три с половиною тысячи пехоты. Рибас займет берег. Осип Михайлович поможет вам. А вы не упускайте из виду соседнюю казачью колонну Платова: у казаков, помилуй бог, одни пики!

Здесь, у рва, я впервые услышал в их разговоре фамилию Платова — будущего легендарного командира. Потом мне не раз придется с ним встретиться.

— Платову будет трудновато! — вздохнул Кутузов, натягивая крепче удила, поворачивая коня.

— Ваша колонна, Михайло Ларионович, и правофланговая генерала Львова — самые важные в штурме. Платов будет лишь ширмой. Отвлекающим маневром. Сераскир не дурак, но тут мы его обведем вокруг пальца. Помилуй бог наших солдат. Надеюсь на вас! — сказал на прощание Суворов, протягивая руку Кутузову.

— Будьте спокойны, Александр Васильевич, не посрамим! — ответил Михаил Илларионович, крепко пожимая руку командующего. — Все сделаем. Измаил будет наш!

Суворов глянул в мой бинокль на стены крепости. Хлестнул коня нагайкой и помчался к себе в штабную палатку. Там его уже заждались генералы.

Кутузов с минуту задумчиво смотрел вслед командующему. Он понимал его мысли. Сейчас генерал-аншеф висел на волоске, обласканный Екатериной, но тайком презираемый доброжелателями. Среди них, я не сомневался, был и секунд-майор Говорухин.

Если Ларга, Кагул, Кинбурн и прочие баталии — славные победы, то такие же триумфы бывали и у других полководцев. А вот если Суворов возьмет этот неприступный Измаил, тогда с ним не сможет равняться никто! Даже Потемкин будет вынужден подавать ему руку, а не ждать поклона, как от других военачальников. Чего уж тогда говорить о злопыхателях, которых у моего хозяина было достаточно. Вот, казалось бы, парадокс: два великих стратега, которым скоро предстоит войти в истории, собрались вместе на погибель туркам. Однако, каждый поодиночке был еще слаб при дворе — любой донос был им во вред. Правильно рассудил Иван Ильич — нужно пресечь все попытки Говорухина донести до двора любое неосторожное замечание из уст обоих полководцев.

Утро еще не начинало брезжить рассветом, когда Михаил Илларионович, проверив, все ли готово к штурму, подъехал к своей палатке.

В палатке догорала свеча. Второй адъютант занимался бумагами. Денщик кипятил самовар.

Вместе с Кутузовым, кроме его старого приятеля Ивана Ильича и капитана Павла Андреевича Резвого, жил еще полковник Первого батальона егерей Иван Иванович Глебов — рубаха-душа, веселый и скромный.

Михаил Илларионович слез с коня, передав поводья вестовому, вошел в палатку.

У опрокинутой бочки, которая заменяла стол, закусывали Глебов и Павел Андреевич.

— Напрасно едите перед боем, господа! — заметил Кутузов. — Легче, если ранят в пустой живот, а не в полный. Так учит Александр Васильевич. Солдат сунет сухарь в рот — и в атаку. А ежели каши наестся, то воевать будет лень. Разморит от сытости.