— Ты, должно быть, издеваешься надо мной, — выплюнул Тадатомо.

Мертвый воин снова поднялся на ноги, затем повернул голову к самураю, открывая взгляду зияющую дыру на его лице. Заметив живого человека, он издал хриплый вопль и неуклюже заковылял к Тадатомо.

Не в этот раз, подумал Тадатомо. Он сплюнул, взмахнул катаной и нанес удар. Голова монстра упала, отскочила на несколько шагов вниз по склону, и тело, наконец, повалилось на землю.

Тадатомо несколько секунд смотрел на обезглавленное тело, не смея на многое надеяться. Но ничего не произошло, и он сумел оторвать взгляд от трупа, когда его дыхание выровнялось и он смог взять себя в руки.

Я должен рассказать остальным, подумал он, пока его ноги сами по себе двигались к замку сквозь облако, нависшее над горой.

Дзёсю, 1601 год

— Опять! — рявкнул старый учитель.

— Да, сенсей! — ответил мальчик, борясь со слезами и возвращаясь в нейтральную позицию.

Не глядя, он вложил тренировочный меч иайто обратно в ножны. За первый год пребывания в додзё кожа между его большим и указательным пальцами затвердела почти до мозолей. Даже если бы он промахнулся и не попал в сая, то не поранил бы кожу до крови. И все равно он не промахивался. Чего нельзя было сказать о его работе ногами.

— Сато! — крикнул учитель.

Мальчик был последним из учеников, стоявших на досках додзё, все остальные молча наблюдали за происходящим со стороны. Они овладели ваза, по крайней мере, настолько, чтобы оправдать ожидания своего учителя. Остался только самый младший мальчик, и теперь он стоял перед своим терпеливым учителем, державшим свою драгоценную катану в сая.

Мальчик вытащил меч из ножен, словно собираясь перерубить поднятые руки противника, а затем нанес диагональный удар, который должен был раздробить противнику правое плечо. До сих пор мальчик был достаточно медлителен, чтобы сориентироваться в своем движении, но он знал, что третий удар был его слабым местом. Он сделал шаг правой ногой, затем опустил меч вниз по диагонали, целясь в левую часть груди противника, одновременно занося левую ногу назад, чтобы завершить пятишаговое ваза. Он понял, что потерпел неудачу, и моргнул еще до того, как острие меча учителя пронзило кожу на его правом колене.

Это было не сильно, конечно, не больнее, чем от укола иглы, и, по крайней мере, на этот раз он заранее перевязал колено, чтобы ему не пришлось весь вечер сидеть, согнувшись, на деревянном полу и вытирать кровь, но все равно было больно.

— Ты всегда шагаешь слишком далеко, — сказал учитель, когда остальные мальчики разочарованно заворчали. Если бы не их младший товарищ, они бы уже вышли и готовили ужин.

— Да, сэнсэй, — послушно ответил мальчик.

— Почему ты всегда шагаешь слишком далеко?

— Я делаю это не нарочно, сэнсэй, — сказал он, смахивая слезы.

— Так почему бы тебе тогда не остановиться?

— Я… я не знаю, — сказал мальчик. Его нижняя губа задрожала, но он продолжал стоять, выставив меч вперед и перенеся вес тела на раненое колено.

— Ты с нами уже три года, Нагакацу, и тебе еще предстоит осознать свои возможности. Знаешь почему? — спросил учитель, выпрямляясь и, наконец, убирая катану обратно в ножны. Мальчик покачал головой. — Потому что ты слишком много думаешь, — продолжал учитель, с каждым словом похлопывая Нагакацу по макушке своими загрубевшими пальцами. — Я слышу, как твой мозг считает вдохи, представляет точки для ног и запоминает угол для каждого удара. Тебе нужно перестать думать, Нагакацу. Мы воины баттодзюцу. Мысли у нас слишком медленные. Мы действуем, опережая мысль, поэтому думать бесполезно. Перестань думать и позволь инстинкту управлять твоим мечом. И что же делает инстинкт сильным? — спросил учитель на этот раз у всего додзё.

— Тренировка! — в унисон ответили Нагакацу и его товарищи.

— Тренировка, — согласился Сигэмаса-сенсей. — И, ради всего святого, не позволяй мне так легко ударять тебя по колену, — продолжил он, с любовью опуская руку на плечо своего ученика. Тогда из глаз мальчика потекли слезы, но учитель сделал вид, что не заметил этого.

— Еще раз! — рявкнул он.

— Да, сенсей! — ответил Нагакацу, приняв нейтральную позицию.

В тот день, когда девять воинов, избранных в Дзёкодзи, поднялись на Гору Кинка, его инстинкт был свирепым. Восемь из них попали в облако, кружащее над горой, где Ронин не мог видеть ни на шаг впереди себя. Лес исчез, когда они приблизились к территории замка, и подъем продолжался без перерывов. Он шел вдоль склона, зная, что в конце его находится замок Гифу, когда услышал бой барабана. Один из них спросил, слышали ли остальные. Они все слышали. Никто не пошевелился. Спокойное ожидание того, что должно было произойти, заставило Ронина сосредоточиться на своих спутниках. Он закрыл глаза, как во время медитации, и ощутил мир вокруг себя. Его товарищи рассредоточились после того, как проникли в облако, но он слышал, как некоторые из них дышат или шаркают ногами. Затем он услышал крик. Цуки.

Ронин бросился на крик, но его источник был заглушен отчаянными криками ее сестры. Он едва не наткнулся на Цуки и ее обидчика, высокого солдата в каких-то старых доспехах, которых Ронин не узнал. Солдат схватил девушку за волосы, оттянул ее голову назад, и когда Ронин сделал первый из пяти шагов, ему показалось, что агрессор вот-вот укусит ее за шею. Любимая катана Ронина летела из ножен, когда он делал второй шаг, а с третьим перерубила шею солдата. Он мог бы остановиться на этом, но десятки тысяч повторений сато-ваза привели в движение его клинок и ноги. Второй удар пришелся по позвоночнику солдата, по диагонали, а последний, который он нанес выше обычного, отсек руку, державшую волосы девушки. Солдат развалился на три части, девушка упала на колени. Но Ронин чувствовал, что чего-то не хватает, как будто его сато было неполным.

— Цуки! — крикнула Юки, когда добралась до них, и бросилась на землю с таким воодушевлением, что облако немного расступилось перед ними. — С тобой все в порядке? — спросила она сестру, заправляя прядь волос девушке за уши и проверяя, нет ли на ее лице следов ран.

— Я в порядке, — ответила лучница, хотя ее быстро вздымающиеся плечи говорили об обратном. Она была потрясена, и ей потребуется несколько секунд, чтобы оправиться от атаки.

Мусаси подошел, встал рядом с Ронином и тоже увидел катану. Она была в пятнах и нуждалась в тщательной чистке, но не была красной. Двое фехтовальщиков обменялись понимающими взглядами.

— В чем дело, сенсей? — спросил Микиносукэ.

— Эй! — донесся голос Тадатомо откуда-то снизу. Ронин совсем забыл о нем за всем этим.

— Мы здесь! — крикнула в ответ Юки.

— Я видел одного! — крикнул Тадатомо, прежде чем они успели его увидеть. Наконец-то он бежал. — Я видел… — Его слова оборвались, когда он наткнулся и чуть не упал на голову, которую Ронин только что отрезал. Самурай, казалось, не понял, что он только что пнул, и поблагодарил Кибу за то, что тот удержал его на ногах, хотя и напрягся при виде маски демона.

— Что ты видел? — спросил самурая Мусаси.

— Мертвый! — сказал тот. — Это все правда. Ёсинао говорил правду. Он набросился на меня, рыча и воняя, как дохлая мышь, или куча дохлых мышей, и попытался откусить мне руку. Даже после того, как я убил его снова, он вернулся. — Голос Тадатомо быстро стал паническим, а взгляд устремился в никуда. Облако снова окутало их, и Ронин внезапно почувствовал желание покинуть это место. Тадатомо, возможно, был пьяницей и немного трусом, но он участвовал в достаточном количестве сражений, чтобы укрепить свой дух и противостоять панике.

— У него была кровь? — спросил Ронин.

— Я бы не назвал это кровью, — ответил Тадатомо. — Это было больше похоже на смесь гноя, сока и дерьма, если хотите знать мое мнение, но это была не кровь. Почему?