Кстати говоря, Кирилл Аляльев, когда выслушал всё это вот в ровно таких же выражениях, помолчав, сказал:

— Не знаю, что там в действительности случилось, но если всё это правда, то я бы на её месте Серебрякова убил.

Буддизма Аляльев, конечно, не принимал в глубине души, но относился с уважением и не любил попыток профанации.

С ходом времени слухи множились, биография Парвати-Прасковьи обрастала подробностями. Потихоньку выяснилось, что лишь её почтенная матушка была русской, а отец — индийцем, да не простым. Собственно говоря, Парвати — фактически индийская принцесса, то есть, с родословной у неё всё в полнейшем порядке. Поскольку в просвещённых кругах Белодолска никто толком не понимал, что представляет собой политическая жизнь Индии, принцессу Парвати проглотили, не поморщившись. Ну мало ли, бывает. Принцесса и принцесса. Повезло Серебрякову, что тут скажешь. Ещё и богатства родовые приумножит от этого брака.

И вот, сегодня я был впервые официально введён в дом его невесты. Приехали в серебряковском экипаже, за штурвалом сидел какой-то левый кучер, не Анисий. Что характерно, дверной замок Вадим Игоревич отпер своим ключом, даже не постучал для приличия. Мы вошли в тёмную, мрачную прихожую. Серебряков стукнул по закреплённому на стенке амулету, и загорелись мои алмазики, освещая обстановку: старинный шкаф, этажерку для обуви, вешалку для шляп, куда мы пристроили свои две.

— Идёмте.

— Вадим Игоревич, я искренне надеюсь, что в итоге нашего пути нам не придётся заворачивать в ковёр тело.

— Я полностью разделяю ваши надежды, Александр Николаевич.

Тон его, впрочем, был замогильным.

Домик был одноэтажным. Мы подошли к двери, которая, судя по логике, должна была вести в спальню. И тут Серебряков деликатно и тихонечко постучал.

— Войдите, — послышался с той стороны глухой голос.

Серебряков посмотрел на меня грустным взором.

— Мужайтесь, Александр Николаевич. Вам потребуется вся ваша стойкость, чтобы выдержать это зрелище.

И открыл дверь.

Мы вошли в маленькое помещение, бо́льшую часть которого занимала кровать. По логике проектировщика и дизайнера — спальня есть спальня, тут спать надо, а больше нефиг делать. Единственная обитательница, впрочем, не спала. Она сидела на кровати в позе индийской монахини с полотенцем на голове.

— Какой ужас, — сказал я на всякий случай.

Не увидев ни крови, ни внутренностей, я начал испытывать лёгкие оптимистические позывы, которые пока считал за благо утаить. Очень уж похоронно выглядел Серебряков.

— Радость моя, я привёл Александра Николаевича.

— Здрав будь, Александр Николаевич, — донеслось из-под полотенца.

— Прасковьюшка, ну, мы же с тобой учились.

— Ах, прошу простить. Здравствуйте, Александр Николаевич.

— И вам не хворать, почтенная Прасковья Ивановна…

Серебряков посмотрел на меня с немым укором, мол, не сбивай девушку с лексической нарезки. И вновь обратился к ней:

— Ты готова?

— Да. Мне больше нечего терять.

— Что ж, Александр Николаевич, узрите, какое горе нас постигло.

С этими словами Серебряков сорвал с головы невесты полотенце.

Я замер, не зная, как реагировать. Увиденное действительно повергло меня в ступор. Под полотенцем, зарёванная и растрёпанная, сидела… Прасковья Ивановна.

«Соберись, Соровский! — прикрикнул я. — Прояви внимательность! Помнишь, как Акопова едва не отправилась на тот свет из-за пары почти незаметных прыщиков? Тут, верно, что-либо столь же трагическое!»

Я пристально вгляделся в лицо, буквально ощупал его взглядом. Переключился на то, что ниже. Прасковья сидела в пижаме, которая выглядела совсем прилично. Не просить же её раздеться!

Нет, решительно не было никакого понимания. А может быть, всё это розыгрыш? Сейчас, например, она рывком снимет верхнюю часть пижамы и закричит: «С днём рожденья!» Но день моего рождения уже счастливо миновал, да и странный это сюрприз для женатого человека со стороны невесты его друга. Мы, конечно, не так давно знакомы, и полной уверенности в отсутствии свингерских наклонностей я испытывать не могу…

Осторожно, самым краешком глаза я чуть коснулся сначала правой, а затем и левой стопы Прасковьи. Означенные части тела частично виднелись из-под коленок. Не соврать, прекрасные стопы, чувственные, эротичные до безумия, всё-всё, не смотрю, но что же их не устраивает-то?

— Поначалу я тоже не мог найти слов, — прошептал Серебряков. — Столь жестокая шутка судьбы…

Прасковья всхлипнула и закрыла лицо ладонями, вновь предавшись рыданиям.

— Сдаюсь, — покачал я головой. — Где корабль?

— Какой корабль?

— Это иносказание. Я не понимаю, что вас смущает, что должно было повергнуть меня в шок, из-за чего плачет дама. Ну глуп я от рождения, не сообразителен, вразумите меня, грешного, ткните пальцем, куда смотреть.

Прасковья зарыдала ещё громче и отчаянней, а Серебряков вздохнул:

— Вы очень вежливый и воспитанный человек, Александр Николаевич, но это сейчас не нужно, поверьте. Мы готовы ухватиться за любую призрачную возможность. Отыщем какой-нибудь безумный ритуал, невероятное колдовство. Может быть, на худой конец, что-то получится сотворить при помощи этой вашей магии мельчайших частиц.

— Серебряков, я совершенно серьёзен. В чём суть проблемы? Ну, опишите словами, глаза мои не видят ровным счётом никаких ужасов!

— Вы разве не видите, что я старая⁈ — закричала Прасковья, опустив руки. — Не видите, как в одну ночь свалились на меня многие десятилетия!

Я сделал шаг к кровати, наклонился, прищурился. Ещё раз внимательно осмотрел всё лицо. Ну, может, если постараться, то морщинки в уголках глаз можно различить… И то, это скорее так, мимическое. Вон, впрочем, кажется, седой волосок виднеется…

Я уже всерьёз хотел вслух спросить влюблённых, не дебилы ли они, устраивать истерику из-за такой ерунды, мол, ну ладно Прасковья, но Вадим Игоревич-то, стыдно же, ей-богу, стыдно! Не успел. Слова замерли на языке. Потому что когда я в очередной раз моргнул, у меня за этот краткий миг как будто одну картинку из-под носа выдернули, а вторую вместо неё воткнули. Я непроизвольно отпрянул, чудом удержавшись от экспрессивно окрашенных выражений.

Передо мной сидела старуха. Вот именно старуха, а не пожилая женщина. Морщины, глубокие, как марианские желоба, избороздили лицо, глубоко утонули глаза, губы сделались блёклыми, завернулись внутрь, выдавая отсутствие зубов. Седые волосы, да и тех осталось — кот наплакал. То, что сидящая передо мной женщина ещё жива, казалось грубой издёвкой всевышнего. Нет, она не выглядела на сто лет. Она выглядела на все триста.

— Боже мой, — выдал я в конце концов.

— Такова моя расплата, — прошамкала старуха беззубым ртом. — За то, что перешагнула отмеренное мне.

— Не говори так, счастье моё. Я никогда, ни единого раза не отступал перед вызовом! И сейчас мы обязательно что-нибудь придумаем с помощью Александра Николаевича. Правда ведь, Александр Николаевич?

Я быстро пришёл в себя. Выпрямился, закрыл глаза, помотал головой и вновь посмотрел в сторону кровати. На ней сидела прежняя юная и зарёванная Прасковья. Щёлк — и вновь обернулась старухой.

— Кто здесь был? — спросил я.

— Что? — удивилась старуха.

— Кто сюда заходил, в этот дом?

— Никто, только Вадим Игоревич…

— Вы куда-то ходили? У кого-то что-то брали?

— Н-нет… Мне всё приносят, а гулять в одиночестве мне не очень прилично, я и не выходила…

— Встаньте.

— Что вы собираетесь делать?

— Помогать. Вадим Игоревич, обыщите её, нет ли чего в пижамных карманах.

— Что мы ищем?

— Что угодно. Действуйте.

Сам я разворошил постель, поднял матрас. Потом взял настольный светящийся алмаз и сунулся с ним под кровать, где обнаружил только небольшой слой пыли. Уже хотел было вылезти, но вдруг почувствовал: что-то не то.

— Ничего нет в пижаме ровным счётом, Александр Николаевич.

— Потому что это здесь.