— Ей нужно понять, что она особенная, и это хорошо. Это непросто, конечно, однако мы все в помощь.

— Родительский комитет тоже против неё взъелся.

— Господи, а этим-то что не так⁈

С родительским комитетом проблемы начались у Татьяны. Она обладала двумя трудноустранимыми изъянами: была молодой и красивой. В нагрузку к такому комплекту, по мнению родителей, не могла не идти глупость. А нужен в гимназии глупый учитель? Разумеется, нет, ведь своим детям все желают лишь самого лучшего. К тому же молодая учительница наверняка со дня на день забеременеет и уйдёт в декрет, даже не доработав год. Только дети к ней привыкнут — и всё. Лишний стресс, сплошной вред учебному процессу.

Ну и, вишенкой на торте, Татьяна была магом-аристократом, медийной персоной, этакой белодолской звёздочкой. Знали все и про наследство. Прекрасно понимали, что от работы в гимназии выживание Татьяны не зависит совершенно, что только добавляло поводов скрипеть зубами. На обычного учителя можно надавить: «Мы тебя уволим, если не будешь плясать под нашу дудку!» Танька в ответ на подобное заявление, выраженное в любой форме, лишь пожала бы плечами. Уволенной она пребывала двадцать лет своей жизни и успела к этому состоянию привыкнуть. А в учителях подвизалась всего-то пару месяцев. Причём после первого умудрилась забыть забрать жалованье, чем обрушила на себя ещё и дружную ненависть педагогического коллектива.

В общем, когда человек хорошо выполняет свою работу, при этом никак от неё финансово не зависит, и управлять этим человеком не получается, такой человек назначается вселенским злом, и вселенная яростно пытается его уничтожить.

Я тоже был таким человеком. И вселенная тоже пыталась меня уничтожить. Взять хоть господина Назимова, нары ему пухом. Но я, в отличие от Таньки, не обладал целеустремлённостью и умел ладить с людьми. Она же ещё в силу возраста была неисправимой идеалисткой.

— Они считают, что Дариночка плохо влияет на других детей. У неё крестьянские замашки, она портит атмосферу.

— Что за бред. Какие ещё замашки? Ты из неё чуть ли не придворную даму воспитала, я готов спорить, она на императорском приёме сто очков вперёд даст любому своему однокласснику.

— Так и есть. Но правда никого не волнует. Они выдумывают всякую чушь, злятся на эту чушь, а потом срываются на других.

— Обычно люди это называют логикой и здравым смыслом, тебе надо терминологию подтянуть… Что такое вообще этот родительский комитет?

— Комитет родителей, — пожала плечами Танька. — Там в основном мамы.

— Ну, понятное дело. Папам недосуг фигнёй страдать, у них дела.

— Это, Саша, очень гнусное высказывание с твоей стороны.

— А сколько в комитете пап?

— Ну… Один.

— Мещанин, у которого дела идут так себе, и он, вместо того, чтобы этим заняться вплотную, выносит мозги всем окружающим, вынуждая жену день и ночь что-то шить на продажу?

— Фр!

— Да тут хоть фыркай, хоть не фыркай…

— Ты мог бы сказать, что женщины более ответственны, когда речь заходит о детях!

— Мог бы, да неохота. Ибо сволочь я невоспитанная. И насколько трудная ситуация?

— Они давят на директора, а тот очень мягкий и нерешительный человек. Он поддастся рано или поздно. Меня уволят, а Дариночку загнобит и уничтожит совершенно другой учитель. Я его уже даже знаю. Такой мерзкий тип!

— Тяжело, когда начальник не родственник, понимаю.

— Саша — да фр же, наконец!

— Ладно, разберёмся.

— Как? Саша, не надо ни с чем разбираться! Это моя жизнь, и я сама хочу справиться с ситуацией! Что? Что у тебя с лицом?

Лицо моё сильно изменилось в этот момент по причине объективного характера. Я бросил взгляд в окно, из которого просматривалась ведущая к дому дорожка. Если внутри магическое освещение отсутствовало, то снаружи мы с Ульяном установили великолепные фонарики, которые превращали двор в дивную красоту по ночам. За этим Фёдор Игнатьевич следил, амулеты заряжал регулярно. И сейчас по дорожке шёл он сам, вот только не один.

У меня мгновенно всё в голове сложилось. И позднее возвращение, и отсутствие Ульяна…

— Туши свет! — прокричал я шёпотом. — Прячься в кухню!

К чести Таньки, она всегда понимала, когда нужно действовать, не задавая вопросов. Взмахом руки погасила все зажжённые свечи. Я мог бы и сам это сделать, но, признаться, растерялся и не сразу вспомнил, куда надо думать, чтобы управлять стихиями. Во всяком деле нужна практика, а у меня практика преимущественно связана с магией мельчайших частиц, остальное лень, то есть, некогда.

Схватив Таньку за локоть, я поволок её в кухню, но мы не успели дойти даже до середины стола, когда дверь открылась, и в прихожую, неразборчиво бормоча и хихикая, ввалились эти двое.

В принципе, они бы ничего не заметили, мы могли бы скрыться, но Танька замерла, как вкопанная, осознав отца в столь непривычном амплуа и не зная, как реагировать.

— Фёдор Игнатьевич, вы…

— Просто Фёдор, я вас умоляю, Диана Алексеевна, и на ты.

Откровенные звуки поцелуев.

— Тогда я — просто Диана.

— Просто… Диана… Вы меня с ума сводите.

В принципе, мы стояли в темноте. И складывалось впечатление, что в столовую эти двое не пойдут, а пойдут сразу наверх. Так что, опять же, всё могло бы закончиться гладко. Мы бы немножко подождали, а потом тихонечко бы ушли. Но нас было не двое, а трое.

Я уже с минуту не слышал ударов молотка, но не обратил на это внимания. А зря.

Дверь в кухню открылась, и на пороге образовался тёмный силуэт подсвеченной сзади светом огня девочки с окровавленным молотком в руке.

— Вы мясо долбить собираетесь? — громко сказала девочка.

Секунду было так тихо, как до сотворения вселенной. А потом взревел Фёдор Игнатьевич:

— Что-о-о⁈

Разом вспыхнули все свечи, осветив и нас с Танькой, и Даринку, и Фёдора Игнатьевича с Дианой Алексеевной. Дамы были невероятно смущены. Все, кроме Даринки. Та закончила высказывание:

— У меня руки устали уже!

Немая сцена продолжилась. Я вынужден был взять на себя некоторую ответственность за продолжение. Откашлялся и сказал:

— Да, Дарина, мы сейчас подойдём. Здравствуйте, Фёдор Игнатьевич. Здравствуйте, Диана Алексеевна.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — пролепетала Диана Алексеевна.

Фёдор Игнатьевич был более категоричен.

— Что вы здесь делаете⁈

— Мы ведь договаривались, что в пятницу вечером…

— Ни о чём мы с вами не договаривались!

— Ну, я поставил вас перед фактом.

— Это звучало как предложение, гипотетическая возможность, и разговор не был закончен!

— Каюсь, каюсь… Уже уходим.

Но тут Фёдор Игнатьевич, видимо, смекнул, что перегнул палку, и перед ним не провинившиеся подчинённые, а несколько более близкие люди. Он виновато покосился на стоя́щую рядом Диану Алексеевну и буркнул:

— Нет. Извините…

Ужин был такой себе, странненький. Мясо отбили, поставили запекать. Фёдор Игнатьевич и Диана Алексеевна возвращались из ресторана и не были голодны. Открыли бутылку виноградного сока, посидели при свечах, пообщались о своих проблемах.

— Меня уволят, — вздохнула Танька.

— Академию закроют, — вздохнул Фёдор Игнатьевич.

— Меня из гимназии выгонят, — вздохнула Даринка.

— Придётся уезжать в Москву, — вздохнула Диана Алексеевна.

— Есть-то как хочется, — вздохнул я. — Тань, долго оно ещё запекаться будет?

А потом как-то вдруг проблемы начали решаться. Сначала поспело мясо. Потом Диана Алексеевна, выпив второй бокал, внимательно посмотрела на Таньку и сказала:

— Не смей сдаваться.

— Что? — вздрогнула та. — Но это ведь не от меня зависит. Если меня уволят…

— Без причины тебя уволить не посмеют, ты с гимназией договор подписала, и в этом договоре подробно расписаны все причины, по которым от твоих услуг могут отказаться. Если же увольнение состоится без хотя бы одной из означенных причин, гимназия должна выплатить большую неустойку. Это им невыгодно. А ещё, ко всему прочему, можно пригрозить газетной шумихой.