Капитан фыркнул:
— Кому этот мусор вообще продашь? За бутылку водки, и то таскать не каждый захочет.
— Ну, если за бутылку… — сделал я паузу, будто раздумывая. — У меня амбары пустуют, нужно на зиму кое-что подремонтировать. Дёготь бы раздобыть. Бочки ваши, пустые, могли бы под смолу сойти. Дерево-то толковое. Двадцать рублей за весь этот хлам — и вам меньше хлопот, и мне ёмкости достанутся.
Торг был коротким. Капитану идея избавиться от хлама и получить хоть какие-то деньги явно пришлась по душе. Через полчаса я уже был обладателем пятнадцати потемневших бочек, сгруженных на краю причала. Содержимое оставалось внутри — выливать его здесь не было смысла. Теперь требовался транспорт и место для операции.
Поймал первого попавшегося извозчика с крепкой телегой. Мужик с недоверием покосился на бочки, но за дополнительный пятак согласился везти «эту вонючую поклажу» куда укажут. Я вспомнил, что видел вывеску аптекаря недалеко от порта, на одной из улиц, ведущих к слободам. Мастерские алхимиков этого века часто занимались не только лекарствами, но и простейшими химическими работами — очисткой, перегонкой, фильтрацией. В общем-то, до появления промышленной химии это были едва ли не самые ключевые места для операций с химическими составами.
Аптекарь оказался сухопарым немцем в очках, с внимательным, острым взглядом. Его лавка пахла травами, спиртом и чем-то кислым. Выслушав моё предложение, он долго молча смотрел на бочки, стоявшие на его заднем дворике, потом снял очки, протёр их.
— Очистить масло от прогорклости и осадка? — переспросил он на ломаном русском. — Это не просто отстоять. Вкус, запах испорчены глубоко.
— Мне не нужен идеальный вкус, — честно сказал я. — Нужно удалить видимую грязь, муть, взвесь. Сделать его прозрачным. Для технических нужд, — добавил я, видя его сомнение.
Враньё было не самое мастерское, но и я не был самым большим умельцем в этом деле. Было достаточно просто убедить этого аптекаря, а уж дальше разберусь. К тому же имелась одна идея, которую стоило реализовать.
— Хорошо. Можно попробовать. Фильтры из плотной шерсти, песка, древесного угля. Уголь адсорбирует часть дурного запаха. Но полностью прогорклость не уберёт. И это работа… По рублю с бочки. И материалы ваши.
Цена была высокой, но в рамках задания. Согласился. Через семь дней, как и договорились, я снова стоял на том же дворике. Аптекарь, с видом слегка уставшего алхимика, продемонстрировал результат. Масло, перелитое в чистые бочки, которые мне пришлось докупить, стало прозрачным, золотисто-янтарным. Запах остался, но из откровенно тухлого превратился в странный, резковатый, с дымными и древесными нотами — следы угольных фильтров. Это уже был не «мусор», а некий продукт. И этот продукт нужно было сбыть. Да, это обман, но что уж поделать?
Мысль пришла мгновенно. Не продавать его как обычное, пусть и очищенное масло. Нужно было создать ценность, историю. Редкое. С характером. С необычным вкусом. В городе, где тон задавали дворяне, жаждущие всего экзотического и иностранного, такой подход мог сработать.
Следующие три дня превратились в интенсивную коммерческую операцию. Я нанял того же извозчика, теперь уже как постоянного помощника, и мы начали объезд лучших трактиров, рестораций и даже нескольких кухонь богатых особняков в районе Невского. Моя презентация была отработана до мелочей. Я представлялся агентом небольшой торговой компании, которому удалось заполучить крайне ограниченную партию «средиземноморского масла особой выдержки». Подчёркивал сложность доставки, редкость, необычный, «копчёный» привкус, приобретённый будто бы из-за специфики хранения в дубовых бочках в корабельном трюме. Не говорил, что оно испанское — говорил, что «со средиземноморских плантаций». Это звучало таинственнее.
Первую пробную бочку удалось всучить управляющему модной ресторации около Аничкова моста. Он, скептически попробовав масло, поморщился, но затем задумался. Необычный вкус мог стать изюминкой, особенностью для избалованной публики. Он купил бочку, заплатив тридцать рублей. Это был переломный момент. Сработал принцип «редкости». Следующую бочку взял трактир на Миллионной — уже за тридцать пять. Узнав, что масло пробуют в известных местах, потянулись другие. Я искусственно создавал дефицит, говоря, что «осталось всего несколько бочек». В сущности, я не обманывал, скорее чуть-чуть привирал. Масло оставалось съедобным, а вкус… На всех найдутся потребители.
За три дня все пятнадцать бочек нашли покупателей. Общая выручка составила четыреста девяносто пять рублей. Чистый доход с учётом всех затрат — двадцати рублей за первоначальную покупку, пятнадцати аптекарю, пяти извозчику, десяти на новые бочки и мелкие подношения приказчикам — составил около четырёхсот пятидесяти. Условия были выполнены, хотя я мог поступить и немного иначе, не так сильно распыляясь деньгами и получив дохода больше. Даже сама идея продавать странное масло мне не нравилась, но эта операция лежала между мной и будущей мечтой. Колония требовала денег, и их нужно было очень немало.
Вечером того дня, когда была продана последняя бочка, я положил на стол в отцовском кабинете небольшой мешочек с серебряными монетами, который выменял прямо в ближайшем банке. Рядом аккуратно положил краткий письменный отчёт — сухой перечень действий и цифр, без лишних эмоций.
Олег Рыбин вошёл, тяжело переставляя ноги. Увидел деньги, потом меня. Молча сел в кресло, взял в руки отчёт. Читал недолго. Потом откинулся на спинку, и его пронзительный, тяжёлый взгляд уткнулся в меня.
— Масло. Пропавшее масло, — произнёс он наконец. Не вопрос, а констатация весьма необычного способа добычи денег.
— Да. Его считали никуда не годным. Я нашёл способ очистить от видимой порчи и продать не как испорченный товар, а как редкий, с особенным вкусом. Спрос породил предложение, — ответил я просто.
— Аптекарь… фильтры… — пробурчал он, снова взглянув на бумагу. — Умно. Грязную работу на другого спихивать, а самому заниматься сбытом и накруткой цены. Риск был?
— Минимальный. В худшем случае — потеря двадцати рублей на покупке хлама. Основной риск брал на себя аптекарь, но он был уверен в своей методике. А я — в том, что найду того, кому «редкость» будет важнее идеального вкуса.
Отец долго молчал. Его пальцы барабанили по столу возле стопки денег.
— Четвертак вложил, пять сотен вынул, — резюмировал он, и в его голосе впервые прозвучало не скептическое, а расчетливое одобрение. — Быстро. Жёстко. Без сантиментов. Видел возможность, где другие видели мусор, и сумел эту возможность превратить в капитал. Молодец. Умеешь мозгами раскинуть.
Он поднял на меня взгляд. В его глазах читалась сложная гамма: уважение к результату, остаточная настороженность и принятие какого-то внутреннего решения.
— Задание твое я счёл выполненным. Более чем. Эти деньги, — он ткнул пальцем в купюры, — твои. Распоряжайся. Начальный капитал для твоей заокеанской идеи, если всё ещё о ней думаешь. Или влей обратно в наши дела здесь — будешь полноправным компаньоном.
Это был момент выбора. Предложенный отцом путь компаньона в налаженном, хоть и проблемном, деле был безопасен, понятен. Но безопасность больше не была моей целью.
— Я думаю об Америке, отец. Теперь с большим основанием. Этот эксперимент показал, что здесь, в Петербурге, я могу действовать и добиваться результата. Но масштаб возможностей там — иной. Там можно создать нечто большее, чем прибыль от удачной спекуляции. Там можно заложить основу чего-то нового. О нас ведь будут писать в книгах.
— Ты не первый подданный государя, который хочет поставить там колонию.
— Но первый, кто сделает это на века.
Рыбин внимательно слушал, не перебивая.
— Начального капитала в четыреста пятьдесят рублей мало даже для первого шага по твоему плану, — констатировал он. — Покупка судна, подкуп агентов, закупка товара для экспедиции. Тысяч семь надо, как минимум.
— Я это понимаю. Эти деньги — семя. Чтобы они дали всходы, нужно вложить их с умом. Не в одну авантюру, а в серию точных, быстрых операций. Как с маслом. Только масштабнее. Мне нужен ещё год. Год на то, чтобы приумножить этот капитал здесь, в России, и одновременно начать подготовку — искать нужных людей, уточнять информацию, устанавливать контакты в портах. А потом — действовать.
