Не дожидаясь ответа, он сунул руку во внутренний карман плаща и достал сложенный в несколько раз лист ватмана. Развернул его прямо на ветру. Это был чертёж, выполненный тонкими, точными линиями. Не просто схема форта, а целый комплекс: центральный редут с казематами, вынесенные артиллерийские позиции, план расположения домов внутри периметра с учётом противопожарных разрывов и системы водоснабжения. Всё было продумано, подписано, снабжено пояснительными записками о материалах и примерных сроках возведения.

Я изучал чертёж несколько минут, подавив первый порыв тут же согласиться. План был талантливым, это было очевидно. Но талант ещё нужно было проверить на дисциплину и умение работать в реальных условиях, а не на бумаге.

— Ваш проект рассчитан на гарнизон в триста человек и месяцы работ, — сказал я, поднимая взгляд. — У меня пока шестьдесят переселенцев, половина — женщины и дети. И время на постройку будет ограничено угрозой с первых же дней.

— Проект модульный, — немедленно парировал Обручев, его глаза загорелись ещё ярче. — Можно начать с ключевого редута, а остальное достраивать по мере прибытия новых людей. Я рассчитал варианты для разных сроков и численности. И речь не только об обороне. Я видел списки вашего оборудования. С помощью этих станков можно наладить не просто ремонт, а мелкое производство — от гвоздей и петель до простейших механизмов для мельницы или лесопилки. Мне тесно в рамках уставов, господин Рыбин. Я хочу создавать новое. А вы, как я понял, как раз занимаетесь созданием нового.

В его словах звучала та же одержимость делом, что и у Маркова, но подкреплённая иным, техническим складом ума. Такой человек в колонии был бы бесценен. Но и риски были: молод, горяч, разочарован службой — мог оказаться неуравновешенным или слишком амбициозным.

— Вы понимаете, на что соглашаетесь? — спросил я жёстко. — Это не командировка. Это на годы, возможно, навсегда. Тяжёлый труд, опасности, полная изоляция. Никаких гарантий, кроме тех, что я даю всем: земля, доля в общем деле и шанс реализоваться.

— Понимаю, — твёрдо ответил Обручев. — Я не избалован комфортом. А гарантии… Лучшая гарантия для инженера — увидеть, как его проект воплощается в жизнь. Настоящей жизни, а не в учебных маневрах.

Решение нужно было принимать быстро. Времени на длительные испытания не было.

— Хорошо, — кивнул я. — Вы приняты на испытательный срок. Ваша первая задача — организовать погрузку тяжёлого оборудования и станков на «Святой Пётр». Нужно составить подробные схемы размещения в трюме с учётом центровки судна, обеспечить крепление на случай шторма. Покажите, как вы умеете решать практические задачи. Луков предоставит вам людей в распоряжение.

Лицо Обручева озарила редкая, почти мальчишеская улыбка. Он коротко, по-военному кивнул.

— Будет исполнено. Схемы размещения я подготовлю в течение суток.

— И, Николай Александрович, — остановил я его, когда он уже собирался уходить. — Ваши чертежи… они останутся при вас. Но любой вклад в общее дело будет соответствующим образом учтён в вашей будущей доле. Добро пожаловать в команду.

Он ещё раз кивнул, уже более сдержанно, сунул чертёж в карман и быстрым шагом направился к причалу, где стоял «Святой Пётр», с ходу включаясь в работу, задавая вопросы боцману о габаритах грузовых люков.

Едва я вернулся к своим ящикам с книгами, как появился новый проситель. На этот раз это был мужчина в рясе, лет тридцати с небольшим, с мягкими, неяркими чертами лица и спокойным, внимательным взглядом. Он представился отцом Петром, иеромонахом, недавно вернувшимся из миссионерской поездки по северным монастырям.

— Слышал я, добрый человек, что вы собираете людей для дела благочестивого — освоения новых земель, — заговорил он тихим, но внятным голосом. — Душа у меня к таким трудам лежит. Не ради корысти, а ради служения. Людям, что с вами пойдут, потребуется и духовное окормление, и церковь своя. Я не требую многого — готов трудиться наравне со всеми, молиться и словом Божьим поддерживать. Возьмите с собой.

Я сдержал улыбку, вспомнив название нашего флагмана. Совпадение было занятным, почти знаковым. Я изначально не планировал включать священника в состав экспедиции, рассчитывая, что вопросы веры решит построенная в будущем часовня и кто-то из грамотных переселенцев. Но прагматичный расчёт подсказывал иное. В век глубокой религиозности отсутствие священника могло стать источником беспокойства, особенно среди простого люда. А его наличие, наоборот, — элементом стабильности, скрепляющим общину. К тому же, иеромонах, привыкший к аскезе и трудам, сулил меньше проблем, чем белый священник с семьёй.

— Отец Пётр, путь предстоит тяжкий и небезопасный, — предупредил я. — Никаких особых условий, только общий паёк и место на корабле. Работа — со всеми. Вы готовы к этому?

— Готов, — просто ответил он. — Нести крест — значит делиться тяготами с паствой. А не в покое пребывать.

— Тогда и вам найдётся место, — заключил я. — Обратитесь к старостам в бараках. Познакомьтесь с людьми, послушайте их. Ваша помощь в поддержании духа будет очень нужна в пути.

Отец Пётр благословил меня широким, неспешным крестом и так же спокойно удалился в сторону городка бараков. Его появление казалось странно своевременным, почти ответом на невысказанную потребность. Теперь в коллективе экспедиции, пусть и стихийно, складывалась полноценная структура: управление и безопасность — за что отвечали я и Луков, медицина — за Марковым, инженерия и строительство — за Обручевым, духовная и моральная опора в лице отца Петра. Осталось добавить опытных охотников и следопытов, но их я планировал искать уже по прибытии, через контакты Русско-Американской компании в Ново-Архангельске.

Погрузка тем временем набирала темп, превратившись в отлаженный, хоть и напряжённый конвейер. Обручев, к моему удовлетворению, справлялся блестяще. Он не просто отдавал приказы, а сам лез в трюм, проверяя прочность найтовов, чертил мелком на дощечке схемы, объясняя матросам, как лучше распределить вес. Его инженерный ум был очевиден, а энергия — заразительна. Луков, наблюдавший за ним с профессиональной скукой, однажды кивнул мне почти одобрительно: «С работой справляется. Голову включает».

К девятому февраля основные, самые громоздкие грузы были размещены. Началась филигранная работа по догрузке и балансировке. Тут же возникли неизбежные проблемы: выяснилось, что часть закупленной муки хранилась в сыром складе и начала отсыревать. Пришлось срочно организовывать её просушку на ветру, растянув брезенты прямо на причале. На «Надежде» обнаружили течь в свежезаконопаченном шве — работу пришлось переделывать в авральном порядке, задерживая погрузку оружия. Капитан Крутов метался между судами, его хриплый голос редел от напряжения.

Я перемещался между точками сбоя, принимая решения на ходу. Отсыревшую муку, которую не удалось спасти, продали с огромным дисконтом тому же верфи Коржинскому на корм рабочим. Течь на шхуне устранили, поставив на эту работу лучших конопатчиков с двойной оплатой. Каждый такой инцидент выгрызал кусок из нашего временного и финансового резерва, но не останавливал общее движение.

Вечера теперь заканчивались не в штабе, а в каюте капитана Крутова на «Святом Петре», ставшей местом ежедневных летучек. Сюда приходили Луков с отчётом о безопасности, Марков — с данными о здоровье уже погруженных переселенцев, Обручев — со схемами загрузки и списком необходимого крепежа, который ещё предстояло докупить. Филипп Кузьмич присылал сводки расходов, цифры в которых становились всё более пугающими. Но остановки не было.

Отец Пётр тихо встроился в жизнь уже находящихся на борту переселенцев. Его можно было видеть в углу палубы, где он беседовал с женщинами, успокаивал плачущих детей, а по вечерам собирал желающих на краткую молитву. Его присутствие действовало умиротворяюще, и я отметил про себя, что интуиция с его принятием не подвела.

К двенадцатому февраля суда приняли основной груз. На причалах остались лишь последние запасы свежего провианта, который планировалось погрузить за сутки-двое до отплытия. Корпуса «Святого Петра» и шхун осели глубже в воду, приняв свой смертный груз — надежды, страхи, инструменты и железо будущей жизни.