— Быстро? — Отец усмехнулся, и в его усмешке звучала гордость. — Это ты всё быстро провернул. Спички, консервы для Аракчеева, мыло с Подгорным… Гильдейские старшины глазам своим не верили, когда сводили баланс. Наш дом вышел из тени впервые за два поколения. И это нужно отметить должным образом.

Он объявил, что уже заказал праздничный ужин в «Ярде» — одном из респектабельных, но не самых пафосных ресторанов на Невском, куда приличному купечеству было ходить не зазорно. Приглашены ключевые компаньоны: Василий Подгорный, управляющие с наших производств, несколько уважаемых поставщиков и, конечно, представители гильдейского управления. Отказаться было невозможно. Это был не просто пир — это был стратегический жест, демонстрация новой силы и укрепление связей. Мои личные планы по инспекции новой партии инструментов для Лукова и встрече с Марковым по поводу заказа хирургических наборов пришлось отложить на некоторое время.

Вечером, надев самый строгий из моих камзолов тёмно-синего сукна, я прибыл в «Ярд». Зал был украшен скромно, но со вкусом: белые скатерти, полированное серебро, ароматы жареной дичи и дорогого вина. Отец, сияющий, уже принимал поздравления. Воздух гудел от смеси деловых разговоров, комплиментов и звона бокалов. Я быстро включился в ритуал, пожимая руки, отвечая на стандартные вопросы о здоровье и делах, принимая поздравления с будущим повышением статуса, хотя понятия не имел о том, кто вообще большинство этих людей. Разговоры вертелись вокруг цен на лён, новых таможенных правил, слухов о грядущих государственных заказах. Я поддерживал беседу автоматически, мысленно продолжая прокручивать варианты использования открывающихся возможностей.

Стол ломился от яств: дымящиеся щи, осетрина в желе, огромный запечённый поросёнок, пироги с разнообразной начинкой. Отец не скупился, заказывая лучшие вина. Бокалы наполнялись и опустошались с завидной регулярностью. Сначала я лишь пригублял, стараясь сохранять ясность, но традиция требовала тостов — за дом Рыбиных, за удачное партнёрство, за здоровье государя-императора. Отказаться было немыслимо. Постепенно тепло от доброго бордо разлилось по телу, притупив остроту мыслей, сделав улыбки на лице более естественными, а ответы — более плавными.

Именно в этой размягчённой атмосфере ко мне подошёл один из гостей — Ипполит Сергеевич Мымрин, пожилой, дородный купец, слывший большим знатоком заморской торговли. Его маленькие глазки блестели от выпитого и любопытства.

— Ну что, Павел Олегович, — начал он, обняв меня за плечо запахом дорогого табака и коньяка, — слышал, ты глаз на Америку положил. Смело, не спорю. Но не глупо ли метить так далеко, когда можно золотую жилу здесь, под боком, разрабатывать?

Я вежливо отстранился, стараясь сохранить равновесие.

— Каждая жила требует своего инструмента, Ипполит Сергеевич. У меня — свой расчёт.

— Расчёт? — Мымрин фыркнул. — Расчёт мне тоже известен. Наши фактории на Аляске едва на меху вытягивают, а ты про какие-то калифорнийские пустоши заговорил. Земля, говоришь, плодородная? Да кому она там нужна, кроме дикарей да медведей! Продай идею тем же янки, они сейчас как раз на Запад прут. Возьмут с руками, а ты получишь чистоган безо всяких рисков. Зачем голову ломать? И ты ведь не только планы глупые имеешь, так и свою голову подставляешь под топоры индейцев и пули испанцев.

В его словах сквозила не просто скептическая осторожность, а агрессивное непонимание, граничащее с презрением к «несерьёзной» затее. Хмель ударил в голову, смешавшись с давним внутренним раздражением от таких вот «практичных» советчиков.

— Продать можно что угодно, Ипполит Сергеевич, — ответил я, и голос прозвучал резче, чем планировалось. — Можно продать землю под Москвой, если кажется, что на ней только болото. А можно осушить, вспахать и снимать по два урожая. Америка — не пустошь. Это будущее. И тот, кто успеет первым застолбить там не просто факторию для обмена бус на мех, а настоящее поселение с хлебом, портом и людьми — тот получит не просто доход. Он получит влияние. А время как раз сейчас самое подходящее — пока другие думают, можно ли там что-то выращивать, кроме долгов.

Мымрин смотрел на меня, будто на сумасшедшего, но в его взгляде мелькнуло и что-то другое — холодный, расчётливый интерес. Он что-то пробормотал о молодой горячности и отошёл, покачиваясь, к столу с водками. Дискуссия привлекла внимание соседей, посыпались вопросы, одобрительные кивки от молодых и неодобрительные покачивания головами от старших. Я продолжил, уже не сдерживаясь, объясняя схему снабжения, потенциальные рынки сбыта, стратегическое значение точки на карте. Слова лились легко, подогретые вином и давней убеждённостью. Я не заметил, как опустошил ещё несколько бокалов, поднесённых кем-то из уважения или для поднятия очередного тоста.

К полуночи шум в голове стал оглушительным. Свечи расплывались в цветные пятна, голоса сливались в один гулкий поток. Я понял, что нужно выйти, остыть, привести мысли в порядок. Пробормотав извинения отцу, который был глубоко вовлечён в беседу с главой гильдейского управления, я направился к выходу, стараясь идти прямо.

Холодный зимний воздух за дверью ресторана ударил в лицо как обухом. Сначала это принесло облегчение, но почти сразу сменилось тошнотворной волной дурноты. Я свернул в тёмный переулок, ведущий к конюшенному двору, опёрся о холодную шероховатую стену, закрыл глаза, пытаясь отдышаться. В ушах звенело, картина мира плыла. Глупая, непростительная слабость — напиться на таком мероприятии, когда каждый твой шаг на виду. Я ругал себя мысленно, сосредотачиваясь на глубоких, ледяных вдохах.

Шаги послышались слишком поздно. Они были быстрыми, целенаправленными, не похожими на неуверенную походку такого же гостя, вышедшего проветриться. Я инстинктивно оторвался от стены и повернулся.

Темнота и хмельная пелена в глазах не позволили разглядеть детали. Их было трое. Фигуры в тёмных, неброских одеждах, лица скрыты воротниками и тенью от низко надвинутых шапок. Они двигались тихо и слаженно.

— Господа, вам что-то нужно? — произнёс я, пытаясь вложить в голос твердость, но получилось хрипло и невнятно.

Они не ответили. Двое расступились, блокируя выход из переулка назад, к свету Невского. Третий, самый широкоплечий, сделал шаг ко мне.

Адреналин на секунду прочистил сознание. Я отшатнулся, спиной наткнувшись на стену. Мысль о ноже, всегда лежавшем в кармане камзола, пронзила мозг, но руки не слушались, движения были запоздалыми и размашистыми. Когда я сунул руку в карман, было уже поздно.

Нападавший действовал без лишних слов и колебаний. Он не бил кулаком, а рванулся вперёд, пытаясь схватить меня в захват. Я инстинктивно дёрнулся в сторону, его пальцы лишь скользнули по рукаву. Из груди вырвался хриплый крик — не столько от страха, сколько от яростного бессилия. Я попытался нанести удар коленом, но промахнулся, потеряв равновесие. В этот момент один из тех, кто стоял сзади, ловко подставил подножку.

Я рухнул на замёрзший, утоптанный снег, ударившись плечом. Холод и боль на миг вернули остроту восприятия. Я увидел сапоги, стремительно приближающиеся к моему лицу, услышал сдавленное дыхание нападавших. Из последних сил попытался перекатиться, крикнуть, привлечь внимание. Горло сдавила мощная рука, прижимая к земле. Второй навалился на ноги. В глазах потемнело, в висках застучало. Я вывернулся, сумел ослабить хватку на горле, набрал воздуха в лёгкие, чтобы издать полновесный крик…

Удар пришёл откуда-то сбоку, короткий, жёсткий, в висок. Не больно. Просто мир мгновенно провалился в густой, чёрный ватный мрак. Последним, что я успел зафиксировать перед тем, как сознание погасло, были лица, склонившиеся надо мной. Нечёткие, расплывчатые, лишённые всяких индивидуальных черт в темноте и моём полуобморочном состоянии. Но одно запомнилось — холодный, равнодушный, оценивающий взгляд того, кто наносил удар. Взгляд, лишённый даже злобы. Чистая, безличная работа. Затем — абсолютная тишина и тяжесть небытия.