Мои слова, словно раскаты грома, раздались по территории особняка, достигая ушей всех присутствующих. Я хотел, чтобы все знали правду.

— Как это забирайте?! Она твоя жена и живет в твоем доме… Ты обещал, что будешь с ней! — Эльдар пытался играть на струнах долга и чести, но все его попытки были тщетны. Он давно перешел черту, и никакие клятвы не могли заставить меня переступить через свою ненависть и презрение.

Да, я дал клятву, но она была вырвана силой, ради спасения жизней моих людей. Но я никогда не приму эту женщину в свой дом и в свою жизнь.

— Эта клятва, взять в жены твою дочь, была дана ради спасения моих людей, но ты смеешь вновь бросаться угрозами на мою землю! Ты сам развязал мне руки, Эльдар! Ты допустил, что моя клятва больше не имеет веса! — мои слова звучали холодно и твердо, как сталь. — Отныне, этот брак не имеет никакой силы. Я развожусь с Диларой по всем законам шариата.

Я обвел взглядом присутствующих, словно бросая им вызов.

— И если кто-то посмеет хоть словом упрекнуть меня в нарушении клятвы, пусть знает, что его ждет незавидная участь мертвеца! — закончил я, и в моих глазах вспыхнул яростный огонь. Мой гнев был так силён, что заставил Эльдара замолчать и попятиться назад.

— Нет, Акын, не отдавай меня отцу! Прошу, я буду тебе самой лучшей женой! Буду тебе ноги целовать! Я не помешаю тебе! Буду тише мыши! Только не отказывайся от меня! Это же позор! — Дилара бросается ко мне в ноги и рыдает в голос, её причитания отвратительны, подобны вою шакала…

Отвращение волной захлестнуло меня, когда я увидел, как эта женщина унижается перед моими ногами, стараясь вызвать во мне жалость. Её рыдания и мольбы звучали фальшиво и неискренне. Ни капли сочувствия не было у меня к ней, лишь презрение и брезгливость.

Я сделал шаг назад, словно опасаясь запятнаться её прикосновением. Взглянул на неё сверху вниз с презрением, не скрывая своего отвращения.

— Встань, Дилара, — произнес я холодно, и мой голос прозвучал, как лезвие ножа. — Не унижай себя еще больше. Ты не жена мне, а обуза. Позором будет не то, что я отказываюсь от тебя, а то, что ты когда-то была частью моего дома. Я позволил быть рядом с собой женщине, что дочь убийцы. Но этому пришел конец!

— Но я… люблю тебя!

— Не ври, Дилара! Ты любишь власть моей семьи. — Сплюнул я сквозь зубы, словно выплевывая яд.

Мои слова были жестокими и беспощадными. Я не испытывал к ней ни жалости, ни сострадания.

— Поднимите её, — приказал я охране, не сводя с Дилары брезгливого взгляда. — И проводите к её отцу. Пусть забирает её и убирается с глаз моих долой.

Мои люди повиновались незамедлительно, подхватывая Дилару под руки и оттаскивая от меня, несмотря на её отчаянные попытки вырваться и продолжить свои мольбы. Её крики и рыдания эхом разносились по особняку, но они не трогали моего сердца.

Я оставался непоколебим, словно скала, противостоящая натиску волн. Моё решение было окончательным и бесповоротным. Дилара больше не часть моей жизни.

— Ты заплатишь за это, Акын! Будешь захлебываться кровью! Совсем скоро! Знай это! — обещал Эльдар. — Твой отец узнает о том, что сейчас здесь произошло! И пусть твоя русская девка ходит и оглядывается!

— Аня — моя жена перед Аллахом! Я уничтожу любого, кто к ней приблизится! — рявкаю я, теряя над собой контроль. Мой голос заставил содрогнуться всех, даже камни.

Во мне разгорелось пламя, готовое сжечь все вокруг. Дерзость Эльдара, угрожавшего моей возлюбленной, пробудила во мне ярость воина.

Я надвинулся на Эльдара, готовый стереть его в порошок, заплатив за каждую угрозу кровью. Мои кулаки сжались, готовые обрушиться на лицо этого презренного шакала.

Но от жестокого удара меня остановила Аня. Она бросилась ко мне, словно ласточка, и обхватила двумя руками мой торс со спины, прижимаясь ко мне всем телом. Её близость, её тепло, стало якорем, удерживающим меня от бездны ярости.

— Пожалуйста, не делай этого! Не пачкайся в крови!

Прошептала она, и её голос, полный боли и отчаяния, словно ледяной душ, обрушился на мою разгорячённую голову.

Я замер, словно поражённый молнией. Слова Ани, её прикосновение, протрезвили меня, заставив осознать, на каком крае пропасти я стоял. Я посмотрел в её глаза, полные страха и любви, и почувствовал, как гнев отступает, уступая место смятению и вине.

Аня была права. Я не должен опускаться до уровня этих подонков. Я не должен пачкать свои руки в их грязной крови. Я должен быть выше этого. Ради неё, ради нашей любви, ради будущего, которое мы собирались построить вместе.

Аня

Я видела, как тяжела ноша, взваленная на плечи Акына. Эта борьба с родными, словно ядовитый плющ, оплетала его, душила, терзала его душу с каждым днем все сильнее.

С каким трудом дается Акыну противостояние его отцу, чья воля крепка, как камень в горах, и его тестю Эльдару, чье коварство подобно пескам пустыни, что застилают глаза и сбивают с пути.

Акын расторг с Диларой брак, словно перерезал тонкую нить, связывающую их судьбы.

Он отрекся от нее, и слова, сказанные им:

— Она мне не нужна! — прокатились по особняку зловещим эхом.

Их союз держался на данном слове Акына ради жизни своего народа на его земле! Пустой ритуал, призванный укрепить мир на его земле. Он к Диларе и пальцем не притронулся.

Ее больше не было в отражении глаз моего мужа. Я не чувствовала ее дыхание за спиной. Она больше не могла отравить наши дни и ночи.

Акын, словно раненый зверь, ушел в свое крыло особняка, заперся в кабинете, ограждая себя от всех. Закрылся от меня. А я просто не знала, что сказать.

Между нами пропасть. Широкая, глубокая, словно Великий Каньон, разделяющий нас на две неприступные стороны. Пропасть из молчания, недосказанности, невысказанных чувств и нереализованных надежд. Пропасть, заполненная горьким привкусом долга, ответственности и утраченных возможностей.

Сердце сжималось от страха при одной мысли, что мы с дочкой по-прежнему находимся на землях Акына. Здесь, где каждый камень, каждое дерево, казалось, дышали ненавистью и таили угрозу. Каждый шорох, каждый чужой взгляд заставляли меня вздрагивать и крепче прижимать к себе мою девочку.

Ведь отец Акына, до сих пор жаждал расправиться со мной. Пока он жив, нам с дочерью грозит опасность.

Сегодня я так и не смогла поговорить с Акыном насчет перспективы моей работы. Он был отстраненным, погруженным в свои мысли, будто не замечая моего присутствия. Я чувствовала ту невидимую стену, что воздвиглась между нами, и понимала, что сейчас не лучшее время для разговоров.

Поэтому, собравшись с духом, я решила действовать сама. Я больше не могла сидеть сложа руки, зависеть от милости Акына. Я обязана обеспечить будущее своей дочери, оградить ее от опасности и дать ей все самое лучшее.

К сожалению, свободных вакансий нет! — словно приговор прозвучало в третьей больнице, где я робко надеялась на удачное собеседование. Надежда таяла, как дымка в предрассветный час.

Вакансии закрыты! — как обухом по голове ударили слова в четвертой больнице. Я не понимала, почему так происходит. Почему мне, врачу с опытом и знаниями, отказывают раз за разом?

Отказы главных врачей больниц жгли, словно раскаленное клеймо, оставляя на сердце незаживающие раны. Я чувствовала себя сломленной, чужой в этом мире, ненужной и недостойной.

Неужели это Акын постарался? Неужели он, желая контролировать каждый мой шаг, лишил меня возможности работать, быть независимой?

Я понимала, что он вполне способен на это. Акын — человек долга, чести и, к сожалению, власти. И если в его понимании мое трудоустройство помешает его планам, он не станет церемониться.

Но сдаваться я не собираюсь! Пусть отказы жгут, пусть сомнения грызут, я найду способ доказать и ему, и себе, что я не сломлена. Я найду работу, пусть даже самую скромную, и сумею обеспечить будущее своей дочери.