— Что тут происходит?! — глубокий громкий возглас пронесся по воздуху, оглушая всех нас.

Акын здесь.

Он смотрел холодно на каждого, кто замер перед ним.

Его взгляд столкнулся с отцом.

— Поприветствуй своего отца, сынок! Мой Лев! — Вахит Халитович раскрыл руки для объятий, но Акын не двинулся с места, а продолжил стоять статуей перед ним.

— Кого приветствовать? Предателя и лжеца?! — спросил он, смотря на него сквозь прищур глаз. Прямо сейчас мне становится нечем дышать. Потемневший взгляд Акына меня пугал до дрожи в коленях.

Его сейчас стоит опасаться.

— Тебя околдовали, сынок? Не узнал родного отца? Человека, кто подарил тебе жизнь! — покачал головой и зацокал.

— Подарил мне жизнь? Ты отнял у меня любимую! ЗА МОЕЙ СПИНОЙ ЕЕ УВЕЗ В ГОРЫ! Думал, я не узнаю? — энергетика Акына давила, сжимая до посинения в конечностях.

Он здесь, чтобы закрыть нас с дочкой собой от своего отца.

— Ты, как наследник этих земель Сарачоглу, обязан был выполнить долг перед родом! А она тебе мешала! — Вахит Халитович направился к сыну, но рык Акына его в мгновение затормозил.

Акын стоял, словно скала, выросшая из самой земли Сарачоглу. Его глаза сейчас сверкали сталью, выжигая презрение в душу отца.

— Стой, где стоишь! Ты не переступишь порог особняка, где живет моя жена и дочь! Твоими усилиями наши земли едва не захлебнулись в контрабанде.

— Смеешь меня обвинять в таких грязных делах, а щенок?! Я тебя воспитывал, а ты мне отвечаешь злом?! Я ждал, что ты вытащишь меня из тюрьмы…

— Тебя поймал полицейский с товаром, который бы отнял жизни каждого из нашего народа! Ты пристрелил беднягу на месте, надеясь, что никто об этом не узнает! Отец, ты сидел по закону!

— Не прогоняй его, сын! Твой отец, хороший человек! — Самида Ханым просит за мужа. Она падает на колени, разбивая о каменный пол колени.

Свекровь зарыдала, ее слезы градом катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на иссохшем лице. В ее глазах застыла боль, такая же глубокая и бездонная, как Марианская впадина.

— О человеке, говорят его поступки. И мой отец больше не глава семьи Сарачоглу! Больше нет!

Глаза Акына метали молнии, словно туча, готовая разразиться громом над долиной. Ярость клокотала в нем. В нем была стальная решимость насчет судьбы его отца.

— Ради Аллаха! Сынок, прости отца!

— Твоя любовь ослепила тебя, мать! Ты видишь в нем солнце, когда он давно превратился в черную дыру, поглощающую все светлое и чистое! — Голос Акына был резок, как удар кнута. — Он предал нас, опозорил наше имя, растоптал честь нашей семьи, словно грязный сапог попирает нежную розу! Отныне он не переступит порог особняка Сарачоглу!

— Ты не понимаешь, Акын! Он сломлен, он сожалеет! — Она подняла на него свои молящие очи, полные отчаяния. — Дай ему шанс искупить свою вину!

— Он пытался убить мою жену, когда она носила под сердцем нашу дочь! Ты считаешь, я могу простить такого шакала?!

Самида Ханым коротко выдохнула и завалилась на спину с тяжелым хрипом.

— Самида Ханым, вам плохо? Не молчите! — Дилара бросилась к ней, стараясь ей помочь. Она приподняла ее голову, пытаясь вглядеться в помутневшие глаза.

Лицо Самиды Ханым, обычно румяное и полное жизни, сейчас побледнело, словно лунный камень, истонченный временем.

Она судорожно ощупала пульс на запястье свекрови.

— Я не чувствую пульса! Вызовите врача! — закричала она.

Аня

Я бросаюсь к свекрови и начинаю сердечно-легочную реанимацию.

В первую очередь я врач, я даю жизнь и мне не свойственно, как семье Сарачоглу — отнимать эту жизнь!

Дилара вцепилась в телефон, набирая заветный номер скорой помощи. Голос дрожал, как осенний лист на ветру, когда она выкрикивала адрес и молила о немедленной помощи. В голове пульсировала одна мысль:

Только бы успеть!

— Дышите, Самида Ханым, дышите! — шептала я, словно заклинание, вкладывая в эти слова всю свою волю к жизни.

Мои руки не останавливались, борясь за угасающий огонь жизни. Я видела перед собой не женщину, что рушила мою судьбу, а человека, нуждающегося в помощи, и мой долг как врача — не дать пламени погаснуть.

Пульс стал прощупываться. У матери Акына появился шанс!

На улице особняка заявились врачи. Они надели кислородную маску на Самиду Ханым и перенесли ее на носилки.

Вся семья разошлась по машинам и поехали вслед за скорой помощью.

В больнице время превратилось в тягучую смолу, капающую с потолка безысходности. Каждый тик часов бил молотом по истерзанным нервам каждого их родных Самиды Ханым, каждый вздох отдавался эхом надежды и страха. Акын непрерывно смотрел на горящий красным глазком индикатор над дверью реанимации, словно на предвестника Судного дня.

Отец Акына ходил из угла в угол, как тигр в клетке, разрывая тишину короткими, отрывистыми фразами молитв.

— Довел мать! Твоя правда довела мать до больничной койки! — без остановки твердил Вахит Халитович. Он пытался добить Акына, поселить в нем семя сомнения в своих праведных поступках. — Зачем, ты вслух произнес истинную статью, по которой я отсидел в тюрьме? Твоя мать подумала, что я незаконный контрабандист и ее сердце не выдержало!

— Каким образом ты вышел из тюрьмы, отец? Кому ты денег заплатил, что ты наплел судье, что ты сейчас стоишь передо мной и смеешь указывать, как мне жить?! — Акын смотрел на отца сверху вниз, сквозь прищур глаз.

— Что ты за сын такой?! Я вырастил шайтана! Неблагодарный сын! Только и думаешь, как от своего отца избавиться!

Вахит Халитович, этот старый волк, застигнутый врасплох, плевался словами, словно ядовитыми иглами, пытаясь поразить Акына в самое сердце. Лицо его пылало багровым закатом гнева, а четки на руке трещали, словно кости в предсмертной агонии.

Он сеял хаос, чтобы скрыть свою собственную гниль.

Акын стоял непоколебимо, словно скала, о которую разбиваются волны. В его глазах — холодное отражение боли за свою мать, словно осколки льда, застывшие в глубине души.

Он смотрел на отца как на прокаженного, как на язву, которую нужно выжечь каленым железом.

В коридоре больницы, наполненной запахом горечи и смерти, я видела трагедию двух сломанных жизней. Одна — отравлена ложью и алчностью, другая — закалена болью и стремлением к правде.

Врач вышел к нам и успокоил, что жизни Самиды Ханым ничего не угрожает, но сердце не стабильно и ей требуется избегать волнений.

— Уж, я то своей жене тревог не принесу! — бросил через плечо Вахит Халитович и хлопнул дверью в палату Самиды Ханым.

Мы прошли внутрь.

Дилара подбежала к койке свекрови и начала над ней плакать.

— Я молилась о вас. Молилась все это время!

Самида Ханым, словно увядший цветок под палящим солнцем, слабо улыбнулась Диларе. Её лицо сейчас напоминало тонкий пергамент, исписанный тенями боли и усталости.

— Твои молитвы — бальзам на мою израненную душу. Но если бы в доме моего сына был покой… Не было бы никакой болезни у меня.

— Сынок, ты должен остановить ненависть в нашей семье! Ради меня… Ради своей дочери, прости и отца и нас с Диларой за наши проступки. Мы искупим наши грехи!

В глазах Акына господствовала настоящая буря. Его лицо — маска ярости и смятения — вдруг исказилось болезненной гримасой. Моего мужа разрывали эмоции.

Я прекрасно понимала, что испытывает Акын. Когда внутри доброе сердце, оно нашептывает, что каждый имеет шанс на искупление своих неправильных поступков.

Слова матери — попытка залатать зияющие раны, нанесенные жестокостью.

Акын, казалось, уже был объят пламенем ненависти, его душа обуглилась от ядовитого дыма.

Но искры милосердия еще тлели где-то в самой глубине его сердца. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде я увидела боль, отчаяние и… надежду. Надежду на то, что можно отрезать этот клубок ненависти, вырвать ее с корнем из сердца.

— Восстанавливайся, мама. Сейчас тебе противопоказаны долгие поездки. — Отвечает ей Акын. Его взгляд встречается с напуганной и заплаканной Диларой.