К нам выходит мать Акына. В ее руках драгоценности. Она должна сказать слова благословения на глаза у всей деревни. Мое сердце забилось сильнее в груди. Какое-то плохое предчувствие. Я с трудом сглатываю ком в горле, когда она тянется, чтобы надеть на мою талию золотой пояс. На шею — ожерелье.

Каждая драгоценность, словно капля застывшего солнца, опаляет кожу. Золото холодит, как дыхание смерти.

Самида Ханым прожигает меня ненавистным взглядом. В нем обещание, что жизнь моя обернется Джаханнам.

Голос этой женщины звенит погребальным колоколом, эхом разносящимся по моей душе. Каждое слово — удар хлыста, оставляющий рубцы на сердце.

Деревня ликует, не подозревая, какая буря бушует внутри меня. Они видят лишь блеск золота, сияние драгоценностей, не замечая зловещей тени, сгущающейся над моей головой.

Я выпрямляю спину, смотрю Самиде Ханым прямо в глаза. Пусть видит, что я не сломлена. Пусть знает, что я буду бороться за свою жизнь и жизнь своей малышки, за своё счастье, даже если весь мир ополчится против меня.

Моя дочка подбежала к нам. Она с восторгом смотрит на мой наряд, тянет ко мне ручки и шепчет:

— Ты самая красивая, мамочка!

Ее маленькие пальчики прикасаются к шелку.

Я прижала дочку к себе, чувствуя, как бьется ее маленькое сердечко в унисон с моим.

— А я буду такой же красивой, когда вырасту? — от ее вопроса у меня дрогнуло сердце.

Акын подхватил дочь на руки, забирая ее у меня. Он с легкостью удерживал малышку в ее пышном мармеладном платье.

— Когда ты вырастешь, ты будешь не просто красивой, ты будешь сиять, как самая яркая звезда на ночном небе.

Акын нежно поцеловал дочь в макушку, и она звонко рассмеялась, словно рассыпала горсть жемчуга.

— Красота, дочка, — это не только шелк и платья, это уверенность, доброта и умение видеть прекрасное в каждой мелочи.

Даша закивала головкой и слушала каждое мое слово.

— А теперь у меня появился папа? — прошептала она, касаясь моей щеки своей ладошкой, мягкой, как лепесток розы. — Дядя Акын — теперь мой папа?

Мой мир, казалось, дал трещину, рассыпался на миллиарды осколков, каждый из которых больно резал изнутри.

Я застываю в полном ужасе. Перевожу взгляд с Даши на Акына и не могу вымолвить ни слова. В глазах Акына, плескался шторм чувств, который грозил вот-вот вырваться наружу.

Улица Сарачоглу, словно наполнилась тягучей смолой молчания, каждый вдох казался невыносимо громким. Даша ждала, её наивные глаза впитывали каждую нашу эмоцию, как губка.

— Да, я твой папа, Дашенька! Клянусь перед Кораном, что буду оберегать тебя и твою маму, как самое ценное, что есть у меня!

Я вцепилась пальцами в рядом стоящий стол, чтобы устоять на ногах.

Вечерело. Солнце, словно спелый апельсин, медленно погружалось за горизонт, окрашивая небо в багряные и золотые тона.

Вся деревня разошлась по своим домам.

Свекровь вместе с Диларой собирали вещи, ведь машина была у ворот, чтобы их отправить в Трабзон.

Я присматривала за Дашенькой и Арсланом. Катала их на качелях, что были построены у дома Сарачоглу.

Мрачное предчувствие сгустилось в воздухе, как предгрозовая туча. Голоса подружившихся детей вдруг ушли на второй план. Их звонкий смех растворился в толще воды.

Новые ворота, словно челюсти стального зверя, бесцеремонно распахнулись, пропуская в святая святых особняка фигуру, исполненную властью.

Перед нами возник мужчина, будто высеченный из темного мрамора. Костюм на нем сидел безупречно, скрывая под пеленой дорогой ткани стальную волю этого человека. Лицо, изборожденное сетью морщин, было картой прожитых лет, где каждая складка хранила тайну, каждую линию — след принятого решения. В глазах, глубоких и темных, мерцал ум, острый как лезвие кинжала. Отец Акына.

— Где все? Семья? Встречайте главу семьи! — грозный рёв разошелся по всему особняку.

Каждый его шаг, выверенный и уверенный, отдавался гулким эхом в тишине особняка. Он двигался словно хищник, осматривающий свои владения.

Каждая клетка моего тела кричала об опасности, о предстоящем столкновении. Слова бессильно застревали в горле, а сердце бешено колотилось, отсчитывая секунды до неминуемого взрыва.

Я схватила детей и попросила Фатму отвести их в комнату.

Все повыходили из своих пещер. Свекровь несла свой багаж, вместе с Диларой.

— Что здесь происходит? — хмурится он. В глазах главы семейства бушует смерч, предвещающая неминуемый шторм. Казалось, даже воздух вокруг него потрескивал от напряжения, словно наэлектризованный перед ударом молнии.

— Твой сын голову потерял, устроил никах с русской девкой и при всех признал ее дочь!

Его взгляд скользнул по мне, словно лезвие бритвы, оценивая и унижая. В этот момент я чувствовала себя песчинкой, затерянной в безжалостной пустыне его власти.

Этот человек пытался меня убить. Силой забросил в машину, чтобы увезти в горы и до последнего моего вздоха колотить дубинками. Ему неизвестно ни милосердие, ни сочувствие.

— Здравствуй, Аня! Подойди и поприветствуй своего отца! Поцелуй мне руку, выскажи свое уважение! А после, я хочу увидеть свою внучку!

Аня

Я боялась когда-либо услышать этот мрачный и холодный голос моего убийцы.

Вахит Халитович считал меня недостойной женой своему сыну. Он говорил, что Акын не сможет выполнить долг перед семьей и его родом, а все из-за того, что его душа совращена моей красотой. И свекор решил меня убить в горах.

Холод пробирал до костей, словно ледяные иглы вонзались в сердце.

Поприветствуй своего отца…

Отца? Это прозвучало как насмешка.

От его лицемерия меня затошнило.

Ярость скручивала кишки в тугой узел, а обида терзала душу, словно стая голодных волков. Каждое его слово звенело фальшью.

Поцелуй мне руку, выскажи свое уважение!

Нет, я скорее сгорю в адском пламени, чем поцелую ему руку.

Уважение к своему убийце я похоронила глубоко в сердце, вместе с надеждой на счастливую жизнь, раздавленную его алчностью и жестокостью.

Как он смеет стоять передо мной и требовать уважения к себе? Пусть он захлебнется в собственной лжи!

Я стиснула кулаки до побелевших костяшек.

А после, я хочу увидеть свою внучку!

Меня всю затрясло.

Его поганый язык не смел упоминать мою красавицу-доченьку. Дашенька, невинный цветок, не должна видеть это чудовище, чья душа черна, как нефть, выплеснувшаяся из недр земли.

— Не смей даже думать о ней, грязный пёс! — выплюнула я. — Ты не подойдешь к моей дочери!

Он ухмыльнулся, обнажив зубы, словно скалящийся волк, почуявший кровь.

— Как ты смеешь раскрывать рот, когда говорит глава семьи? Неверная ведьма! Пусть Аллах тебя покарает! — завопила Самида Ханым, стараясь меня заткнуть.

— О, я увижу ее, увижу. Она — плоть от плоти моей… — Зацокал он.

Дилара расправила плечи, радуясь приезду свекра. Теперь все для нее будет иначе.

— Если она настолько же хорошенькая, как ее мать. — Продолжил он. — А я уверен, что это так! То сосватаем ее брату Дилары! Назим будет ей хорошим мужем, а наш союз с этой семьей только окрепнет!

Ч-что?!

Этот подлый стервятник, собирался руководить судьбой моей дочки? Меня уничтожить не получилось, но он отправит как можно дальше в православный монастырь, как русскую девку, а мою дочь с глаз долой замуж? Ей всего четыре года!

Ярость вскипела во мне, словно кипящая смола, готовая выплеснуться и обжечь все вокруг.

Да он торгуется моей дочерью, словно кобылой на ярмарке! Этот старый лицемер, опьяненный своей властью, возомнил себя вершителем судеб.

Моя дочь — не пешка в его грязных играх, не разменная монета в его интригах! Она — солнце, озаряющее мою жизнь, и я не позволю этому червю запятнать ее своей мерзостью.

— Никто не будет решать судьбу моей дочери за нее! Она для вашей семьи не марионетка! Я не позволю!