— Ты… до сих пор ко мне что-то чувствуешь? — его голос звучит странно. Все еще жестко, но с новой, незнакомой ноткой. — После всего, что я сделал?

Я закрываю глаза, чувствуя, как его пальцы скользят по моей коже. Ответ застрял в горле — правда, которую я боялась признать даже самой себе.

Он ведь нравился мне. Где-то глубоко внутри, я грезила о счастливом розовом будущем рядом с ним. Я была готова принять его мир, если бы он хотел принять меня как свою единственную.

Но зачем я Морозову, когда он может заполучить любую женщину?

Алина заснула у меня на руках, ее крошечные пальцы сжали мой указательный палец с удивительной для младенца силой. Я сижу в глубоком кресле, покачиваясь в такт ее дыханию, когда слышу его голос:

— Она сильная.

Север стоит у панорамного окна, спиной ко мне. Ночной город раскинулся за стеклом, миллионы огней мерцают, как звезды, пойманные в ловушку бетона и стали. В темном отражении я вижу его лицо — непроницаемое, словно высеченное из мрамора.

— Что? — я чуть приподняла голову, не решаясь пошевелиться, чтобы не разбудить ребенка.

Он медленно развернулся. Лунный свет скользит по его скулам, подчеркивая резкие черты.

— В шесть лет я чуть не умер от пневмонии.

Его голос был ровным, но в глубине глаз шевелилось что-то древнее и темное.

— Лежал в подвале три дня. В луже собственной рвоты.

Мои пальцы непроизвольно сжали Алину чуть крепче. Она хмыкнула во сне, но не проснулась.

— Где была твоя мать?

— Ушла.

Он произнес это так же просто, как если бы сообщал прогноз погоды.

— С очередным любовником. Отец нашел меня только когда пришел за долгами.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— А Артем… — осторожно начала я. — Вы же братья?

Север сделал шаг вперед, его тень удлинилась, дотянувшись до моих ног.

— У нас один отец. Но у Артема была другая мать.

Его голос стал жестким, как наждачная бумага.

— Та самая, что пекла ему пирожки и целовала в макушку перед школой.

Внезапно все кусочки пазла сложились в моей голове.

— Поэтому ты его ненавидишь.

Север подходит к колыбели, стоящей у нашей кровати. Его пальцы — те самые, что еще вчера сжимали мое горло — теперь осторожно проводят по резному деревянному бортику.

— Он слаб. Потому что его любили.

Когда он поднимает глаза, в них горит какой-то первобытный огонь.

— А я выжил.

Он делает шаг ко мне, и его рука легла на голову Алины — огромная, способная сломать шею взрослому мужчине, теперь бережно прикрывает макушку дочери.

— Поэтому моя дочь не узнает боли. Я не позволю.

Я поднимаю глаза, встречая его взгляд:

— Если ты позволишь мне быть рядом с ней… у нее будет и отец, и мать.

Дверь детской распахнулась без стука.

— Север, срочно нужно… — Артем замер на пороге, его глаза расширились.

Я сижу в кресле-качалке, прижимая к груди спящую дочь. Север стоит за моим плечом, его рука лежит на спинке кресла почти как у нормального отца, почти как у любящего мужа.

Тишина.

Артем первый нарушил ее.

— Что это? — он произнес это с такой интонацией, будто увидел не ребенка, а труп.

Север не шелохнулся.

— Ты слепой? Моя дочь.

Артем засмеялся. Коротко, нервно.

— Твоя? Или ваша? — его взгляд скользнул по мне, как тогда.

Я не отвела глаз.

— Наша.

Север сжимает пальцы на спинке кресла, это слышно по тому, как затрещало дерево.

— Ты сказал — срочно.

Артем медленно входит, закрывая за собой дверь.

— Старик прислал гонца.

Север не моргнул.

— И?

— Он хочет встречи. Говорит… — Артем колебался, его глаза снова перебежали на меня, — … говорит, знает про твою слабость.

Я почувствовала, как его рука медленно сжимается в кулак.

— У нас нет слабостей.

Артем усмехнулся.

— Тогда почему ты не убил ее, когда она сбежала?

Я осторожно поднимаю дочь выше, прикрывая ее голову ладонью, будто могу защитить от этих слов.

Север делает шаг вперед.

— Выйди.

Артем не двинулся.

— Ты что, серьезно? Она тебя оскандалила перед всеми!

— ВЫЙДИ! — рык Севера такой громкий, что ребенок в моих руках вздрогнул и захныкал.

Артем отступил к двери, но не сдается:

— Град знает про ребенка. Он придет за ним.

Север повернулся ко мне с горящими глазами.

— Никто не придет.

Он подходит к двери, толкает Артема в коридор и оборачивается ко мне в последний раз:

— Никто не посмеет тронуть моё.

Дверь захлопнулась.

Я остаюсь одна с дочерью на руках и с новым знанием.

Враг знает.

А Север смотрел на спящее личико своей дочери, словно уже сделал выбор.

Север

Она — мать моего ребёнка. Для мужчины моего круга это статус, а не просто «женщина».

Мне нравилось, что Влада сопротивляется. Это последнее, что заставляло меня чувствовать азарт.

Если она сдастся — станет как все, и я потеряю интерес. Так я думал в прошлом.

Возможно, я косвенно виноват в её побеге (не защитил, недоглядел). Но бабы всегда строят воздушные замки у себя в голове, сами выдумали, сами поверили и сами же обиделись.

Чёрт возьми, я пытался быть сильнее этого.

Я не могу объяснить это рационально.

Я — человек, привыкший владеть и контролировать, но с ней всё иначе. Я мог бы приказать, заставить ее остаться, но… не хочу. Потому что впервые в жизни я боюсь — не потерять собственность, а потерять ее.

И это бесит меня.

Она родила моего ребенка.

Сделала то, что врачи годами утверждали, как невозможное.

…

— Вы уверены? — мой голос в кабинете врача впервые звучал неуверенно.

Доктор перекладывает бумаги:

— После тех травм в детстве… Да, Владислав Сергеевич. Это практически невозможно.

…

Это мой долг. Моя кровь. Моя ответственность.

Но когда я вижу, как Влада укладывает нашу дочь спать, у меня сводит челюсть от необъяснимой тяжести в груди.

Она не подчиняется.

Все мои женщины были послушны — Влада нет. И это сводит меня с ума.

Я ловлю себя на том, что хочу не ее покорности, а… ее выбора. Чтобы она сама захотела остаться.

Я не люблю случайности. В моем мире все должно быть под контролем: сделки, люди, даже смерть.

Но она вошла в мою жизнь неожиданно, как сквозняк, распахнувший окно в середине зимы.

Влада.

Я не отпустил ее.

Не смог.

Не захотел.

Подхожу к кроватке, провожу пальцем по щеке спящей дочери.

Я убью всех, кто посмотрит на нее косо.

И Града в первую очередь.

Я создам для дочери идеальный мир.

И утоплю в крови любого, кто посмеет в него вторгнуться.

Почему она?

Она смотрела мне в глаза. Не опускала взгляд, не лебезила, не боялась. А потом все-таки испугалась, когда я подошел ближе.

Она пахла не духами, а жизнью. Дешевый шампунь, кофе, что-то сладкое. Я ненавижу сладкое. Но в тот момент вдохнул глубже.

Она была теплой.

Все в моем мире холодное: деньги, оружие, женщины. А ее кожа обжигала мои пальцы.

Что я чувствую, когда беру ее?

Ярость.

Потому что она заставляет меня чувствовать. А я не хочу.

Голод.

Не просто желание. Ломота в костях. Как будто я годами мерз, а она — единственный источник тепла.

Страх.

Потому что теперь в моей жизни есть нечто сильнее любого оружия.

Я много раз задавал себе вопрос. Почему не отпускаю?

Я мог бы. Мог бы дать ей денег, убить, забыть. Но…

Она моя.

Уже не собственность. Не трофей.

Часть меня, которую я не могу отрезать, даже если захочу.

Я ненавижу ее за это.

Но когда она поворачивается ко мне ночью, прижимается к моему плечу, будто ищет защиту. Мне хочется начать все сначала.