Север двигается яростно, будто хочет навсегда впечатать себя в мою плоть. Каждый толчок будто вбивал в меня клеймо.

Его. Его. Его.

Боль постепенно переходит в жжение, затем в странное тепло. Я кусаю губу, пытаясь подавить стон, но он вырывается, когда мужчина доходит до самой глубины.

На его лице расцвела победная ухмылка.

Я мотаю головой, но тело предательски отвечает на каждый толчок. Север схватил мои запястья, прижал их к кровати над головой.

Кровать скрипит, бьется о стену, как живая. Деревянный каркас стонет под нашими телами. Каждый толчок Севера отбрасывает меня к изголовью, но его железная хватка тут же возвращает на место.

Воздух густой, влажный, пропитанный потом и сексом — терпким, животным, смешанным с металлическим душком крови от моей разбитой губы.

Север двигается жестко, его мускулы играют под кожей, блестя от пота. Каждый раз, когда он вгоняет в меня себя до конца, из горла вырывается хриплый стон.

Когда он достиг предела, я почувствовала, как внутри что-то рвётся. Навсегда.

Моё имя на его губах прозвучало по-человечески — хрипло, почти нежно.

— Влада.

Впервые.

— Ты будешь помнить этот вечер, — пообещал он. — Даже когда возненавидишь меня.

И я поняла для себя — он прав.

Морозов всегда получает то, что хочет.

Он рыкнул, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него, и с последним, самым глубоким толчком заполнил меня до краев.

Без защиты. Без права выбора.

Я сразу отворачиваюсь к стене, пытаясь не думать о горячей липкости между ног, но он не спешит выходить из меня, прижимая к себе, пока пульсация не утихнет.

Слезы текут. Я ненавижу его. Он взял меня без спроса, как безвольную рабыню.

Ненавижу себя еще сильнее.

Потому, что где-то в глубине — там, куда не достает свет сознания, мое тело все еще трепещет от его прикосновений.

Собака лежит на моих руках, уже крепче, уже по-хозяйски заглядывая в мои глаза. Север уехал по своим делам, заперев меня в своем ледяном замке. Но в его отсутствие я пользуюсь тем, что выхаживаю животное.

Шерстяной дружок, уже освоившись, начинает диктовать свои правила. Она то зарывается носом в мое плечо, то тычется лапой в ладонь, требуя внимания.

Я игнорирую насмешки охранников.

— Выброси эту тряпку, — буркнул один из них, но не стал отталкивать беднягу.

Я выпрашиваю у кухни кости и остатки мяса, отпаиваю собаку теплой водой, а вечером засыпаю, свернувшись рядом с ней, под смешки мужчин:

— Север вернется и что тогда?

Но мне все равно.

Однако, до сих пор я так и не смогла придумать кличку этой шерстке.

Животное, уже чувствуя себя хозяйкой: рычит на охранников, охраняет меня, когда те подходят слишком близко. Я, вдохновленная ее преданностью, решаю выгулять пса по дому вопреки запретам.

— Куда ты? — хватает меня за руку мой личный амбал.

— На прогулку, — отвечаю я.

Мужчины в холле переглядываются:

— Это кто у тебя? Новый телохранитель? — смеются.

Но я пропускаю мимо ушей их ехидные подколы.

Я просто забочусь о своем маленьком друге дальше. Мне нравится проводить с ним время. Как будто сама судьба преподнесла мне этот подарок.

Но…

Дворняжка умирает ночью. Просто перестала дышать.

Я нашла её уже окоченевшей, в той же коробке, где она спала. Ушла тихо, как будто не хотела мешать.

Я плакала. Не сдерживаясь, не пряча лицо. Рыдала так, будто это было последнее живое существо, которое меня любило.

Я сидела на полу ванной, сжимая в руках холодное тельце, когда услышала шаги за дверью. Он приехал.

— Где она?

— В… в ванной, — ответил кто-то из прислуги.

Дверь распахнулась без стука.

Север стоит на пороге, в черном пальто, с каплями дождя в волосах. Его глаза скользнули с моего заплаканного лица на бездыханный комок шерсти в моих руках.

— Выбрось уже эту падаль, — говорит он спокойно.

Его слова как нож между ребер.

Я даже не вздрогнула. Просто подняла на него глаза. Пустые.

— Она никому не мешала.

Север сбрасывает пальто, шагает вперед.

— Ты что, вправду её оплакиваешь? — спрашивает он, и снова — не зло, а с какой-то странной, почти наивной растерянностью.

— А тебе не жалко? — я поднимаю на него зареванные глаза. — Хотя что я спрашиваю… тебя вообще ничто не трогает.

Он долго смотрит на мёртвое животное. Потом резко разворачивается, выходит.

Но через время возвращается с лопатой в руках.

— Хоронить будем, — говорит коротко. — Или ты передумала?

Он копал, а я сидела на земле, завернув собаку в то самое одеяло, на котором она любила спать.

— Ты странная, — вдруг бросает Север, вонзая лопату в землю. — Привязалась к дворняге за три дня.

— А ты еще страннее, — нахожу в себе силы ответить. — Позволил мне её похоронить.

Иногда Морозов был нежен. Иногда я видела в нём человека.

И этой хрупкой привязанности как раз хватило на одну мёртвую собаку.

Тени длинных коридоров особняка сливаются в единую черную густоту, но я уже научилась ориентироваться в них даже без света.

Уже неделя как я нахожусь здесь. Неделя, как моя мать и брат в курсе, где я и… что со мной.

Я несу себе сладости в комнату, которую выделил мне Влад… Да, я начала звать его по имени. Как-то привыкла уже, что ли. Будто за эту неделю мы узнали друг друга словно всю жизнь жили вместе.

Но Север не романтик. В нем все также больше холода.

Он все также грубо, глубоко берет меня, когда только пожелает.

До комнаты оставалось несколько шагов, когда из-за тяжелой двери кабинета Севера донеслись голоса.

— Град вернулся.

Голос Артема резкий, сдавленный, будто он говорит сквозь зубы.

Я замерла с тарелкой полной сладостей в руках. Хотела посмотреть фильм, отвлечься… Не собиралась подслушивать, но…

Игорь Левин.

Это имя я слышала раньше в обрывках разговоров, в проклятиях, которые мужчины Севера бросали между собой.

— Оселся под Питером. Говорят, собирает людей.

Недолгая пауза. Потом знакомый, холодный голос Севера:

— Пусть попробует.

— Он не простит того, что было. Он хочет мести, — его брат звучит почти… взволнованно?

— Значит, встретим его так, как он заслуживает.

Слышу шаги, скорее Артема, которые нервно проходятся по комнате.

— А что насчет Влады? — внезапно спрашивает он.

Сердце резко ускорилось.

— Ты всерьез держишь ее здесь?

Север не спешит с ответом. На краткий миг мне даже показалось, что он не собирается отвечать, но вот…

— Она ничего не значит, — наконец произносит он. Его голос ровный, без единой ноты сомнения. — Просто одноразовая шлюха. Когда надоест, выкину.

Что-то внутри меня разорвалось.

Нет, я знала, какая участь меня ожидает, но одно дело знать, а другое принимать.

Тарелка выскользнула из моих пальцев, ударилась о пол и покатилась, оставляя за собой белоснежные осколки.

Тяжелые шаги и мы с Владом смотрим друг на друга.

Он стоит на пороге, его лицо привычно бесстрастное, но в глазах что-то промелькнуло. Может, досада? Раздражение? Я еще не разбираюсь.

— Ты… Ты действительно так думаешь?

Он не отвечает. Просто смотрит. Холодно. Безжизненно.

Моя комната в замке Севера относительно небольшая, но уютная. По крайней мере, такой она казалась раньше. Я ведь пыталась обустроиться здесь.

Теперь же стены сжимаются, давят, будто насмехаясь над моей наивностью. Хлопаю дверью с такой силой, что дребезжат стекла в окне.

Бросаюсь к кровати, хватаю подушку и сжимаю ее в руках так, что пальцы впились в ткань.

— Ненавижу, — прошептала я, бросая подушку дверь, представляя на ее месте ЕГО.

Не прошло и пяти минут, как дверь снова открылась. Без стука, без предупреждения.

Влад стоит на пороге, высокий, холодный, как всегда. Его лицо каменное, но в глазах есть что-то. Что-то, чего я не хочу сейчас видеть.