С Новым годом, Мира

Андрей».

Я дочитываю письмо, и сердце бьется где-то в районе горла, мешая дышать. Андрей… Зачем он это сделал? Аккуратно откладываю письмо в сторону и перевожу взгляд на коробку цвета слоновой кости. Дыхание замирает, когда развязываю тугую бордовую ленту. Под крышкой скрывается ворох папиросной бумаги, шуршащей под пальцами. Я отодвигаю её и вижу… множество деревянных вещиц.

Начинаю вынимать их одну за другой. Вот гребень с витиеватым узором из цветов, а вот очаровательная деревянная тарелочка с вырезанным узором в виде диких зверей. Шкатулка, фонарик, игрушка на елку в виде крошечной рыси…

Я начинаю считать. Одна, две, три… Шестнадцать. Шестнадцать! В голове всплывает далекий разговор, когда я, совсем юная и влюбленная, просила Андрея делать мне маленькие деревянные подарки – один на день рождения, другой на Новый год. Это было нашей маленькой традицией, обещанием вечной любви. Затем была ссора, расставание, и я думала, что все забыто. Но, оказывается, Андрей помнил.

Восемь лет. Восемь лет после нашего развода он продолжал делать эти подарки. Здесь есть все: и зеркальца в резной оправе, и причудливые подсвечники, и маленькие фигурки животных. В горле ком, глаза щиплет. Неужели он все это время…

Я всё это разглядываю и не знаю, как реагировать. В голове – сумбур. Слова письма, резные фигурки, далекие воспоминания – все смешалось в какой-то непонятный коктейль. Аккуратно опускаю коробку на кровать, чувствуя шершавость вязаного пледа под пальцами. Сажусь рядом, закусывая нижнюю губу. Сердце болезненно щемит, и я растеряна. Восемь лет… Целая вечность.

Автоматически прижимаю к груди деревянного северного оленя. Он выполнен настолько искусно, что кажется живым. Тонкие рога, бархатистая текстура дерева, чуть шероховатая под моими пальцами… Кажется, еще чуть-чуть, и я почувствую тепло его дыхания.

Опускаю взгляд. Смотрю на половицы, на ковер с причудливым орнаментом, но вижу лишь прошлое. Восемь лет… Неужели Андрей до сих пор… Это кажется немыслимым. Мы ведь не виделись столько лет. Не общались. Жили разными жизнями.

Затем вновь перевожу взгляд на деревянные вещицы. А сама я? Что я испытываю к Андрею спустя эти годы? Этот вопрос повисает в воздухе, обжигая своей неразрешимостью.

Третье декабря, одиннадцать часов дня. Стою на перроне вокзала Кондопоги, вглядываясь вдаль, туда, где через несколько минут покажется проходящий поезд из Мурманска в Москву. В 11:54, если верить расписанию, поезд должен прибыть.

И вот, вдалеке слышится гудок, нарастающий, пронзительный. Он режет тишину заснеженного городка. Поезд надвигается, замедляясь. Я вглядываюсь в номера вагонов, ищу третий. Вот он. Подхожу к вышедшей наружу проводнице, закутанной в толстый пуховый платок. Она хмуро смотрит на мой паспорт, что-то бормочет себе под нос и наконец выдает:

— Тринадцатое место.

Подхватываю свои пожитки и захожу внутрь. Иду вперед, отсчитывая купе.

Вот оно, тринадцатое место. Замираю на пороге и чувствую, как внутри что-то обрывается. На моей полке, свернувшись калачиком, сидит маленький беловолосый мальчик лет семи. Шок пронзает меня, как ледяной ветер. Кажется, я разучилась дышать.

Не успеваю сообразить, что сказать, как мимо меня протискивается молодой мужчина с чёрными как смоль волосами. Он наклоняется к мальчику и мягко говорит:

— Тихон, это место тёти, давай уступим.

Тихон надувает губы, и я невольно сглатываю. Мужчина присаживается рядом с ним на корточки:

— Хочешь, папа с тобой в шашки поиграет?

Глаза мальчика тут же загораются, и он с готовностью перебирается на нижнюю полку. Я робко сажусь на своё место, краем глаза наблюдая за этой маленькой сценкой.

Вскоре появляется девушка. Белые волосы, нежная улыбка. Садится рядом с мужчиной и ласково спрашивает Тихона:

— Ты, наверное, проголодался? Может, булочку?

Мальчик отрицательно качает головой, увлечённый шахматной доской, расстеленной на их месте.

Как ни странно, Тихон обыгрывает отца в шахматы. Я не сдерживаюсь, и улыбка сама собой расплывается на лице.

— У вас очень милый сын, – говорю я девушке.

Мама мальчика, хрупкая женщина с мягким взглядом, благодарит меня. Её благодарность звучит искренне, и я чувствую, как легкое тепло разливается по телу. В этот момент поезд трогается, медленно набирая скорость. Вокзал Кондопоги остается позади, тая в дымке.

Из обрывочных фраз соседей по купе до меня доносится, что они выходят на следующей станции – в Петрозаводске. Чтобы отвлечься от монотонного стука колес и нахлынувших мыслей, достаю из сумки ноутбук. Хотела было заняться фотографиями, сделанными в Карелии, но почему-то выбираю снимки Андрея.

Закидываю фотографии в Camera Raw в Photoshop. Недолго думая, на все разом набрасываю черно-белый фильтр. Он словно создан для этих кадров, идеально подчеркивая резкость скул Андрея, игру света и тени на его лице, геометричные формы деревьев и его фигуру в длинном пальто. Черно-белый создает ощущение глубины, тайны, истории.

Вскоре поезд дергается, останавливаясь. Молодая пара прощается, забирая свои немногочисленные вещи. Мальчик, Тихон, подходит ко мне, протягивая маленькую ладошку. Его глаза сияют детской непосредственностью.

— До свидания, – говорит он, и я машинально жму его руку.

— До свидания, – отвечаю я, улыбаясь уголками губ. Мой взгляд скользит по его отцу, матери, и затем замирает на экране ноутбука, где все еще открыт Photoshop. На экране – Андрей.

Я тычу пальцем в его черно-белое изображение.

— Знаешь что, Андрей? – произношу вслух, скорее для себя, чем для кого-то еще. — Твоя смазливая мордашка, твои рыцарские поступки, даже умение ублажить меня в постели – это все теперь ничего не значит. Да, мы оба стали умнее. Но неужели я последние восемь лет зря изображала из себя главную жертву всего мироздания?

Я смотрю на черно-белое изображение Андрея и, не отрывая взгляда, произношу:

— Ты – зараза.

Слова повисают в пропитанном запахом дешевого чая воздухе купе.

— И вообще, я для себя выбрала путь сильной и независимой где-нибудь в лесу, чтобы всякие там бывшие мужья не тревожили больше мою душу.

Нет, я больше его не люблю. Просто… гормоны, должно быть. Они еще не успокоились после всего этого хаоса, вот я и отвлекаюсь на мысли о нем. Но это ничего абсолютно не значит. И нет, увидев этого белокурого мальчика, я вовсе не позволила себе эту тупую мысль, что это мог бы быть наш с Андреем сын. Никогда.

А то, что я любуюсь фотографиями Андрея, – тоже полная ерунда. Просто я, как человек с развитым чувством прекрасного, не могу не признать его чертовской привлекательности. И вообще, я эти кадры потом отправлю в десяток изданий. Уверена, их с радостью опубликуют.

—Ты все понял? – спрашиваю снимок. Разумеется, в ответ лишь тишина. —То-то же,"– бормочу и, уже молча, возвращаюсь к работе. Увеличиваю резкость, подчеркивая каждую линию его лица, и чуть уменьшаю четкость изображения, из-за чего свет на кадре становится слегка размытым. Андрей кажется прекрасным принцем из нуарной сказки, недостижимым и опасным. И, что самое главное, – больше не моим.

В Москву поезд вползает сонно, тяжело дыша, в 4:40 следующего дня. Ленинградский вокзал встречает меня гулом, как растревоженный улей. Вываливаюсь из вагона, зевая во всю ширь, и сразу тону в толпе. Она несет меня в сторону метро.

На плечо давит дорожная сумка, в руке трепыхается небольшой чемодан на колесиках, в другой – предательски хрустит пакет с подарком от Андрея. Он кажется непомерно тяжелым. Чувствую, как взмокла спина под паркой. Пакет с подарком предательски надрывается, угрожая прваться.

Вздыхаю. Отхожу в сторону, подальше от бурлящей толпы, и открываю приложение такси. Заказ принят, остаётся ждать.

Десять минут тянутся мучительно долго, но вот, наконец, машина подъезжает. Забираюсь внутрь, устраиваюсь на сиденье, но вместо облегчения чувствую лишь нарастающий дискомфорт. Что-то не так. Словно в этом пропахшем дешевым ароматизатором салоне остро не хватает… Андрея. Его тепла, его молчаливого присутствия. Мысль об этом режет неожиданно сильно.