—Тебе, наверное, пора? Поздно уже. Всем завтра на работу, — соскочила с места, и стала убирать со стола. Руки не слушаются, хватают иногда мимо. Вон, чашку столкнула на бок и часть напитка пролился.

— Оль? — Тимофей обхватил ее запястье, сжав сильней. Настойчивей.

Потянул на себя, усаживая ее без сопротивления, будто она в каком-то трансе находится. Мужская рука коснулась щеки, отводя прядь темных волос. Обхватил дрожащий подбородок пальцами. И прежде, чем она успела хоть что-то сказать, накрыл ее губы поцелуем.

Так нежно и так абсолютно неправильно.

Тимофей задел локтем стол и от толчка на нем загремело, посыпалось. Одна из чашек, упав на бок, покатилась к краю, чуть не зацепив по траектории ольгины очки. Фокину удалось поймать ее на подлете почти у самого пола.

Рыкнув, что пришлось отвлечься от сладких губ, он стукнул дном чашки по столу и подхватил, начинающую «трезветь» Ольгу на руки.

— Я… Я не уверена, — затрепыхалась она в руках, но побоявшись выпасть, обхватила его за шею руками. Пальчики впились в кожу, выпуская мурашки по всему мужскому организму. — Тим, мы делаем что-то не то, нужно остановиться.

Посмотрев в его затуманенные от страсти глаза, замолкла, подумав, что вот она красота, от которой все девки должны падать. Яркие, глубокие, голубые. Смотрит, будто жалит до самого нутра, до печенок достает.

— Почему? — хрипло ответил Тимофей и губы его опять терзали, снова сводили с ума.

Тимофей не хотел думать, не хотел понимать. Всего скрутило от единственного желания слиться с ней, уткнуться в тонкую шею. Все, о чем мог думать, это куснуть мочку уха и шепнуть на ушко, что так давно ждал. Хотел. Стремился. В ноздри било ее ответное желание и страх — тот женский страх, что боится всего неизвестного, нового… И того, что станет после. Сколько она убеждала себя, что еще ни одна женщина не сдохла без мужика.

Но, тянулась к нему и хотела того же.

Не выпуская женщину из рук, Тимофей сходу раздевался сам, и стаскивал с Лельки свитер. Только отвлечется, чтобы ремень расстегнуть, она напяливает кофту на голову опять, стесняясь отворачивается. Наэлектризованные черные волосы в разные стороны торчат. Губы кусает, будто не с ним борется, а сама с собой. Их немое противостояние длилось дольше, чем…

Ольга взлетела в его руках, себя не помня. Одно дыхание на двоих. Даже диван скрипучий не раздражает.

— Моя, моя! — повторял он с каждым толчком, осыпая ее поцелуями. Оплетая собой, укутывая.

Их накрыло волной экстаза до синих чертиков, до салютов в глазах. Не размыкая рук Лелька и Тим лежали рядышком, выравнивая дыхание.

— Мое предложение в силе, Оль. Выходи за меня, — мужчина первый обрел дар речи и закрепил свои четные намерения. — Нас же тянет друг к другу. Разве это не доказательство? — он уронил ресницы и посмотрел туда, где опять восстановилось твердость.

— Не знаю, Тим. Все так неожиданно. Ты. Я. Наши бывшие с разводом, — она развернулась на бок, закинув на одну ногу на бедро. Смотрела в его профиль.

— У всех есть прошлое, любовь моя. Просто, у нас оно общее. И я должен тебе признаться, Оль, что страшно завидовал своему брату, как только увидел тебя. Я не мог не влюбиться… — мужская ладонь пришла в движение, поглаживая нежную кожу в местах, где становилась еще мягче.

И опять им было не до разговоров. Войдя во вкус, молодые любились до утра, пока обоих не покинули силы.

— Опаздываю! Проспала! — взвизгнула Ольга, подскочив, как ошпаренная. Перевалившись через большое тело Тимофея, она подслеповато запиналась об свои и его вещи, пытаясь одеться.

— О-о-оль, не кипишуй, я тебя отвезу, — один голубой глаз был открыт и с неподдельным интересом наблюдал за голенькой красоткой и ее забавными попытками натянуть на ноги не свои носки, которые ей были как гольфы. — Успеем еще кофе выпить. Есть у нас кофе? — зевнул, щелкнув зубами.

— К-кофе, — почесала Оля всклокоченные волосы. — Где-то был.

— Ольчик, и похоже твой кот весь лоток обоссал. Надо поменять… Так, что с тебя кофе, а я займусь уборкой, — распределил Тимофей обязанности.

За углом сидел Кузя и довольно щурил золотистые голодные глазки. У него целых два убирателя лотка теперь. Повезло. Облизнувшись, посеменил просить еду за растеряшей в чужих носках на кухню.

Тимофею и Ольге удавалось скрывать свои отношения в течение месяца. Тим практически переехал в ее скромное маленькое жилье. Оба, словно ожили, воспряли, забыв о своих прошлых ошибках. Утро, вечер и ночь только в их распоряжении. Еще были выходные, когда они порознь приезжали к Дарине Федоровне и не подавали вида, что расстались буквально час назад…

— Тимоша, я должна тебе кое-что сказать, — заявила мать таким тоном, будто случилась катастрофа планетарного масштаба. В последний раз, когда он такой дрожащий голос слышал у соседей случился пожар. А еще, померзли огурцы в теплице в конце мая, когда никто не ожидал заморозков.

— Мам, опять Серега что-то мутит? — напрягся старший и голубые глаза налились холодной сталью.

— Не-е-ет! Сережка, вроде успокоился. После длительного больничного ходит на работу. Долг недавно перевел на карточку, вспомнив о нем через три года, — у нее было состояние, что случился какой-то кабздец. Челюсть ходуном зуб на зуб не попадает. Руки подергиваются и хватают все подряд, переставляя вещи с места на место.

— Мулька потерялась? — нахмурился Тимофей, и оглянулся по сторонам.

Протяжное «мяу», послышалось из-под дивана, куда она стащила сосиску из сумки хозяйки, пока та вся на нервах металась по дому.

— Ольга… У нее кто-то появился. Встретила я в поликлинике одну знакомую, — вытаращила Дарина Федоровна глаза на сына. — Живет она в том же дворе, где наша скромница квартиру снимает. Так, вот она говорит, что видела, как к моей невестке мужик шастает каждый день! — подняла палец вверх, будто раскрыла преступление века.

— Оля свободная молодая женщина, имеет полное право с кем-то быть, — он подавил улыбку и уткнулся крутить отверткой, заменяя ей сгоревшую розетку на стене.

— Что ты такое говоришь? — зашипела недовольно пенсионерка, аж Мулька подавилась, думая, что это ее ругают. Из-под дивана доносилось хырканье, похожее на всхлипы.

Тимофей вздохнул. Встал и отодвинул диван. Подхватил пушистую воровку и вытянул из ее пасти застрявшую пленку от колбасы. Посадил кошку обратно и опять задвинул диван, под офигевшим взглядом Мульки.

— Надо проверить, Тимоша! Проследить, кто там такой завелся. Ты, что не понимаешь? Мы потеряем ее! Уведут в чужую семью и поминай, как звали. Я тебе удивляюсь Тим. Ты же говорил, что влюблен в нее… — мамонька охала, ахала. Пошла и накапала себе валерьянки в стакан. Бухнувшись на диван, смотрела на него искоса, будто Тимофей виноват, что так случилось. Недосмотрел. Недоухаживал как следует. Зоб под подбородком надулся, как у лягушки, окрасившись в красный цвет. — Чего лыбишся? Сегодня вечером вместе поедем следить, кто там такой борзый нарисовался. Дарина Федоровна пустила скупую слежу, утираясь платочком.

— Мам, — вздохнул Тимофей и отложил отвертку в чемоданчик с инструментами. — Мы с Олей не хотели тебе говорить. — Он присел рядышком и сделал попытку приобнять раздосадованную мать. Тело ее было напряжено и скованно. Как не живая сидит, обрастая панцирем разочарования.

— Чего говорить? — шмыгнула она носом.

— Короче, это я хожу к Лельке. Мы живем вместе, мама… Ну, с той поры, с переезда, — он втянул шею, заметив, как ее голова медленно повернулась. Взгляд: «Ах, вот вы как со мной?! Ничего не сказали…».

— Мам, не драматизируй, пожалуйста. Мы сами разберемся…

— Во грехе живете! Разберутся они, бесстыдники! — пихнула его локтем в бок, будто наказывала. Так, не сильно. Ради того, чтобы понял, как нехорошо мать обманывать.

А у самой лицо просветлело, щеки зарумянились. Мысленно Дарина Федоровна тратила свои накопления на их свадьбу… И обязательно, чтобы платье у Лельки белое. Голуби. Белый лимузин. Ничего этого у Ольги раньше не было. С Сергеем просто расписались… Теперь нужно начинать правильно, по-людски. Чтобы целый фотоальбом со всеми достопримечательностями города. И, да! На руках понесет невесту через мост в белой пушистой шубке с развивающейся позади фатой.