— Это что, правда они были?

— Я не сплю?

— Они кому-то мебель купили?

— А какую? Я тоже такую хочу!

— Вы с ними… воевали, вместе, да?

— Нет, они просто… наши хозяева.

До нашего камня мы добирались на метро, как и планировали. Время до встречи гостей-клиентов для брони, уже поджимало, так что выеживатся не стали, и особо хулиганить тоже. Так, малость самая — съехали в подземку по перилам эскалатора на попках! Ну это же ерунда, да? Нам правда сразу сказали, что штраф за такое пропишут, но как-то честно говоря все равно, на эти сто пятьдесят Юнь. Да, три кило колбаски, но… когда на счете почти четыре миллиона, это вызывает разве что улыбки.

И… нам стоило большого труда, не улыбаться строгой тетеньке контролеру, что нас отчитывала за безобразия. И угрожала штрафами! А окружающие нас люди, что образовали целый затор на спуске с эскалатора своими телами, улыбались не скрываясь. И именно из-за них, из-за этой скопившейся толпы и затора, нас решили поскорее отпустить, пока толпа не стала совсем уж безумно огромной для этого небольшого пяточка у спуска.

В вагоне поезда, куда мы заскочили, оставив на перроне половину толпы зевак, тоже как-то сразу стало весело. Вагон полон, куча народу! Но вокруг нас — зона отчуждения! Все столпились вокруг, стоят, глазеют, но держат дистанцию! Создавай круг свободного пространства вокруг наших тел, что смещается в сторону, если двигаемся и мы.

Само по себе, подобное явление вызывает чувство диковинного зверька в зоопарке, вокруг которого все столпились и глазеют, и боятся лишний раз шевелится, чтобы не спугнуть редкую диковинную умильную и пугливую зверушку. Ну или причина всего змея, что заползла в вагон к боящимся гадов людям, и те дрожат боятся, шугаясь от каждого шороха и чиха.

— Апь-чи!

Вот только глаза окруживших нас людей, не ведают страха-ужаса-паники, и даже умиления милому зверьку как-то особо не видать! Скорее… публика вокруг нас, полна почтением! А от того и держится эта дистанций, круг отчуждения — не хотят они вторгаться в нашу зону комфорта, прижимаясь телами к великим нам, как к простым работягам-обычным людям. Не хотят касаться небожителей своим недостоинством, боясь даже дышать где-то подле великих нас. Проявляют максимум уважения из возможного! Но в тоже время… не в силах отказать себе в удовольствии, полюбоваться спасителями и охотниками-пятерками редкого вида на столь короткой дистанции, в столь плотном контакте.

Потихоньку в вагоне становится еще больше и больше людей, вагон становится все более и более плотно набит, хотя зона пустоты вокруг занявших лавку маленьких нас, стала даже еще больше чем была. Пассажиры перебегают на станции с вагона в вагон, лишь бы протиснутся к нам! Ползет слух, прибавляются свежие люди… Учиняя давку, и толкучку где-то там, на входе. Кто-то уходит, покидая скученный вагон, но их меньше приходящих… и никто к нам лично, так и не подходит и не приближается. Все просто… пялятся! В наглую!

Привычно? Обычно? Не очень — охотники такое не любят! Но в тоже время мы необычные охотники — дети! И ведем себя не как все, и… реакция на нас тоже, как следствие, не совсем обычная, но в пределах нормы. Дистанция соблюдается, а значит — все в нормально. Наверное.

А потом что-то пошло в балет без антракта — какая-то особо смелая деваха, прорвавшись через максимально плотный строй толпы к нам поближе на максимально допустимое общественностью расстояние, попросила у нас автографа! Сунув вперед себя с поклоном «носом в пол» блокнот и ручку.

И наивная глупенькая сестричка, совершенно без какой-либо осмысленной мысли, нарисовала ей на этом предоставленном под нос блокноте кривым подчерком букву Ка, пихнув в чернила каплю магии, придав им люминесцентных свойств дня на два, после чего чернила мальца поблекнут, а бумага вокруг них мальца пожелтеет, словно бы на солнце выгорела.

И… началось! Вся толпа молча взирающих, вмиг ожила, и стала просить и выпрашивать, тоже черкануть им че-нибудь-куда-нибудь. А поскольку ручек, блокнотов, или чего-то подобного в наличии было далеко не у каждого, в дело пошло вообще все, чем и на чем только можно было бы писать.

Портфели, мелки, куски мыла… Такая банальность как кровь и острая шпилька вместо ручки! На подпись макнутой в ранку крови не хватило, но… Один мужик, вообще, поняв, что ему вот вообще не на чем накарябать автограф, и главное нечем — все доступные ручки, фломастеры и мелки, да и заколки тоже, уже разошли по просящим рукам — порвал на себе рубаху в движение, и затребовал вырезать резолюцию прямо на его теле.

Да, именно вырезать! Копьем! По живому… сестра от такого опешила, выпав в ступор на пару мгновений. Взглянула на меня, не участвующем в этом балагане, получила неопределенное пожатие плеч в ответ — сама разбирайся! Сама начала, сама и выпутывайся!

Взглянула на мужчину с порванной рубахой, что стоял с самым решительным видом, раздвинув плечами окружающих его людей, и монолитной скалой возвышаясь с оголенной грудью и животом над маленькой девочкой-охотницей. И сестренка, видя его настрой и решимость, но все еще прибывая в нерешительности сама, решила исполнить его просьбу.

И этот бравый… кем бы он там ни был, даже не дрогнул, когда его резали! Да, сестрица делала это аккуратно, острым как скальпель кончиком самого острого копья, и руки ей не тряслись и не дрожали, хотя она очень нервничала — ей впервые приходилось резать человека, которого нельзя ранить! И надо было лишь чуть-чуть поцарапать кожу, не уводя копье вглубь, что так и просится пырнуть хорошенько. Но от этого мужчине то как бы не легче было! В поверхностном слое коже наибольшее число нервных окончаний. А внутри, в глубине, их как бы и вовсе по сути-то и нет! И чувствовать боль там просто нечему. Так что «царапина»… болезненна, а он… даже не дрогнул.

Мужик продолжал стоять скалой, будто ничего и не происходило, народ замерев, с неким пиететом и восхищением смотрел на эту сцену. А поезд потихоньку подъезжал к следующей станции. Сестра как раз успела закончить, когда он начал тормозить, и вырезанная буковка на теле чудака, только-только начала вяло кровоточить.

А я, обратил внимание на то, что несмотря на нервы, и неудобный для письма приспособление, в виде торчащего из руки наконечника протазана, сестрица эту букву вывела куда ровнее всех тех кривых каракулей, что оставляла на бумагах и телах иных желающих, их ручками и фломастерами. Опыт, что тут сказать! К тому же — регулярная практика! Ручку ей держать не приходилось уже лет пятнадцать как, или даже семнадцать, а вот копье, уже словно бы часть её тела! Оно всегда при ней! Хотя почему словно бы? Копье её магия! Так что оно реально часть её.

Порезанный мужик, получив своё, поблагодарив, свалил в закат, свалив из поезда, зажимая порванной рубахой порезанную грудь, как кажется, не из-за боли, какого-то стыда «Яж голый!», или того, что одежда порвалась «Опять жена ругать будет!», а из-за банального холода — в метро чувствуется сквозняк.

Толпа, от убывшего кадра, меньше не стала, а скорее только приросла — подтянулись свеженькие. И толпе стало как-то неинтересно получать подписи на банальную бумагу! Да и простые места, вроде рук и ног, тоже, не то! Все стали искать места по экстравагантнее, раз таких смельчаков, готовых подставить своё брюхо под скальпель больше нет.

Но сестрица отказалась ставить подписи на лобке просящих чем бы то ни было. Сказала — ваши гениталии подписывать не буду! Они мне не нужны! — звуча своим звонким голоском как-то двусмысленно, стреляя глазками в мою сторону, видимо намекая, что тут как бы брат есть, и пред ним ненужно светить таким вот… всяким.

А без гениталиев места оказались какими-то банальными! Ведь в толпе, даже лопатку на подпись девочке не подставишь! Места, чтобы присесть, банально нет! Круг отчуждения вокруг нас, банально стал неприлично маленьким! Так что только живот, руки, ноги, поясница… ручки, маркеры, фломастеры…

И так они все, эти желающие автографа, катились с нами, до самой конечной, бывшей пригородной, а теперь пятой охотничей. И на станции еще провожали! И кто-то там даже что-то вякал в стиле «А что, раздача слонов закончена? А как же я⁈», но мы его благополучно проигнорировали.