Сперва, в первую секунду, я даже не понял, что произошло. А потом понял, что со мной наконец-то приключилась побочка. А потом у меня натурально похолодело в спине. Ведь если побочку сорвал я, то тот факт, что побочку сорвут все, был лишь вопросом времени.

Но давайте честно, очень ярко светящаяся цветом радиации моча – не такая и цена за идеальную учебу, верно? Тут в дело вступает два аспекта. Во-первых, свечение было настолько яркое, что немного проходило даже сквозь тело (этот факт я узнал уже по приходу в университет), что приводило к неким казусам.

А во-вторых, побочек было две.

***

Спустя три часа я сидел на лекции по истории алхимии, это общеобразовательная лекция, и ее со спокойной душой можно было бы пропустить, но в моем расписании все равно было окно, а мне надо было подумать. Предметом размышлений моих был поиск выхода из сложившейся ситуации.

Мы не успели как следует раскочегарить производство, и пока что выдавали небольшие партии пилюль глицина-ультра. И это идет мне в плюс. И… только это.

Потому что около четверти аудитории сейчас очень-очень плотно кутаются в форменные мантии. И они не всегда справляются. Я не могу сказать, что свет от этой побочки как от прожектора, но где-то очень близко, так что некоторые парни и девушки щеголяют очень красивой подсветкой нижней части живота. Тусклой, но подсветкой.

Особый смак ситуации добавляло то, что молодой лектор сидел за кафедрой и так же кутался в мантию. Сидел он вплотную к столешнице, но сквозь неплотно пригнанные доски предмета мебели мне, да и доброй четверти аудитории, было видно, что препод тоже был оснащен подсветкой. Вот такого поворота судьбы я не ждал.

Как не ждал и другого. Буквально по соседству со мной, на один ряд ниже к преподавателю, сидел парень, тоже «прожекторный». Согнувшись над учебником по фармакоалхимии, он быстро и внимательно читал книгу. Читал, сам не замечая, что бормочет вслух:

— Основные свойства духовной горечавки – ускорение проводимости… Ох, какая ж это все-таки хрень! Я так задолбался все это читать. Мне вообще фарма́ не интересна ни хрена, мне интересна сейчас только Екатерина Кольцова. Ух, Катя, я бы тебя…

Парень бормотал пусть и негромко, но достаточно, чтобы слышали окружающие. К сожалению, достаточно даже для того, чтобы окружающие начали оборачиваться на него. А парень, глубоко уйдя в поглощение учебника, продолжал не замечать взглядов и начавшихся перешептываний.

— …и вообще, почему я должен сидеть, да? Я тут сижу, а за Катей этот хмырь лощеный ходит. Хм, хмырь. Смешное слово. И вообще, больший хмырь – это Олег Михайлович, мразота сраная…

Тогда я еще не знал об истинной сути этого явления, и просто решил спасти парня. Оскорбление преподавателей – это один из легчайших путей вылететь отсюда, а парень, по существу, ни в чем не виноват. Потому я молниеносными движениями схватил тетрадь, скатал ее в рулончик и хлестанул парня по плечу. Тот резко вздрогнул и обернулся на меня:

— Ты ваще? – максимально по-аристократически прошипел он.

— Ты какую-то хрень бормочешь. Прекращай.

— Я молчал, придурок.

— Ага, да-да. Вот только все вокруг тебя слышали, как и в какой одежде ты бы хотел видеть некую Катю. И что Олег Михайлович, цитата…

И тут парень меня удивил. Он сделал натурально квадратные глаза.

— Я и правда молчал, просто читаю, – шокированно отозвался он, – Просто параллельно об этом думал.

— Та-а-ак, – протянул я, осматривая аудиторию.

Я нашел еще двоих, которые сидели и на необязательной лекции читали учебники. Их губы шевелились, а их соседи начинали на них все чаще и чаще озираться.

— Так что, дамы и господа, – продолжал разглагольствовать лектор, – Лишь около тысячного года до нашей эры ритуалистика обрела свое истинное значение. И вообще, какая нахрен ритуалистика, если у меня горит эта драная диссертация…

Вся аудитория смотрела, как молодой преподаватель резко заткнулся, даже зажав себе рот рукой.

Кажется, у меня будут проблемы.

— Кажется, у вас будут огромные проблемы, – злорадство из голоса Ани можно было намазывать на хлеб, – Скорее всего, тебя, Ломоносов, будут бить. Возможно, даже ногами.

Сейчас, выражаясь языком из другого мира и другого времени, мы сидели в полном «тильте». Причин было много. Первая: каждый из нас кутался в мантию, а Лида вообще собралась в клубок и нахохлилась у себя в кресле. Светился Антон, светился я, светился Кирилл, светился даже Борис. Не была оснащена иллюминацией только Аня, которая чисто принципиально не употребляла продукт. Зато, она источала в воздух килотонны злорадства и совершенно не собиралась нам помогать. Староста хренова. Вторая причина: общее предчувствие беды. Ладно, свечение физиологических жидкостей, это еще можно понять. Но вот те моменты, когда люди вслух говорят то, что у них на уме – этого момента аристократическое сообщество университета может нам и не простить. Тот факт, что мы чем-то барыжили, уже и сам по себе был значительным, а если учесть то, что глицин-ультра принимали даже преподаватели, снижал наши шансы выйти сухими из воды до нулевых. Ну и третья причина. Прямо сейчас в комнате стоял противень с лежащими на нем, совершенно готовыми и пригодными к употреблению пилюлями. Пять десятков пилюль.

Одно радовало. В казне уже находилось порядка десяти тысяч рублей.

— …а еще я совершенно не удивлюсь, если у вас заберут нажитые деньги! – продолжала капать ядом мисс Карманный Фюрер.

— Аня, вообще-то это деньги клуба. И твоего клуба в том числе, – всех так задолбали речи старосты, что в монолог встряла Лида.

— Ну да, – почему-то вдруг сдулась староста, – Надо как-то решать вопрос.

— Согласен, – я встал, гордо подсвечивая себе путь подпупочной областью прямо сквозь рубашку, – Надо действовать.

С этими словами я взял противень, подошел к атанору, открыл дверцу, высыпал все пилюли прямо на алхимические горелки, захлопнул дверцу и подал максимальный заряд ци на термостат. Атанор тут же зарокотал, а по трубе куда-то в воздух Петербурга начал поступать дым.

— Ты что сделал? – протянула Лидия.

Я повернулся, и увидел круглые-круглые глаза нашего ангела.

— Утилизация отходов, – пожал я плечами.

— Ингредиенты на две тысячи! – горестно простонал Бомелий.

— Там нет фильтров… – прошептала Лида.

— Уже наплевать, – честно ответил я, – Надо было раньше мне об этом сказать.

Тут в дверь постучали. Все мы напряженно переглянулись, и заняли самые непринужденные позы. Кроме Лидии, та продолжила сидеть, свернувшись в комочек. Я же быстро вынул из кармана последнюю оставшуюся у меня пилюлю и в один присест проглотил ее.

Смерив неподвижных нас глазами, Аня глубоко и с величайшим осуждением вздохнула, после чего открыла дверь. В зал, потеснив старосту, вошло трое человек. Я из них знал лишь одного – Ивана Богомолова. Второй человек представлял из себя одетого в мантию преподавателя мужчину средних лет (хотя для алхимика, если он алхимик, это значит «от тридцати до девяноста»), с окладистой, но идеально уложенной бородой. Третий был мужчиной уже весьма солидного возраста и еще более солидного объема талии, но при его форме, стремившейся к математически идеальной (шар), великолепно сшитый костюм сидел на нем как влитой. Самое главное, что от этого толстячка шли пульсирующие волны ци. Мужчина тоже был алхимиком, причем немаленького такого ранга.

При виде бородатого преподавателя Лида пискнула:

— Евграф Антуанович…

О как. Заведующий кафедрой фармакологической алхимии.

— Это он? – указал на меня раскрытой ладонью Евграф Антуанович.

— Да, – коротко ответил Богомолов, чем подписал себе в будущем битую морду. Минимум один раз.

— Тогда ты свободен, – отмахнулся от него преподаватель.

Иван растворился, будто его тут и не было. Без него на бесконечные пять секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудением атанора.