Какой еще Петербург? У доктора было убежище в России, но только одно, где-то около Красноярска.
— Выпейте, пожалуйста. Вам станет лучше. Ритуал был весьма трудный. Его светлость изволила проводить его в течение полутора суток. Как он сказал, когда вы очнетесь, дать вам тоники из списка. Прошу.
Я перевел взгляд на флаконы. Совершенно одинаковые, в одном прозрачная вязкая жидкость, в другом что-то мутное, синеватое и будто бы немного светящееся. Пить не особо хотелось. Воды бы, это да, в горле пересохло капитально, а вот незнакомые мне растворы, причем без этикеток и подписей как-то не хотелось. Плюс, тут не знают доктора. Кто все эти люди?
— Молодой господин, не пугайте меня, – в противовес словам, горничная подозрительно сощурила глаза, – Выпейте тоники. У вас через полчаса аудиенция с его светлостью.
— Я не совсем понимаю, что это вообще, – с сомнением протянул я.
— Ох, Марк, знаешь же, что я не люблю так делать, – вздохнула горничная, и вдруг рявкнула: – Выпил!
Тело само вскинуло руку и сжало флаконы.
Так-с. Новая информация к размышлению. Я так-то не Марк. Вообще. Совсем. И это резкое движение было на удивление похоже на мышечную память…
А потом я наконец додумался включить логику. Если я тут некоторое время находился без сознания, причем настолько глубоко, что меня куда-то перевезли, переодели и вылечили, то могли бы и убить уже десять раз. Не думаю, что местная прислуга дождалась бы моего пробуждения и попыталась отравить. Звучит тупо. Примем за факт, что препараты в баночках безопасны.
Осторожно посматривая на горничную, я откупорил флаконы. Помимо пробковой затычки, крышки были залиты сургучом с выдавленными цифрами «2» и «3».
Прозрачное зелье немного вязало язык, пусть и обладало приятным сладковатым вкусом. После первого же глотка голова будто бы прояснилась. Синеватое же зелье оказалось острым, как перчик, после глотка взорвалось в желудке и пустило огненную волну по телу. Все последние признаки онемения и нарушения координации как рукой смело. Плюс появились силы и энергия, будто бы я выспался и здоровски отдохнул. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько хорошо.
— В шкафу ваша мантия, его светлость приказал надеть и привыкать. Туфли найдете у выхода. Как оденетесь, выходите, я проведу вас к мессиру.
Та-ак. Мессир? В последний раз я слышал это слово… Ну вообще в прошлом месяце, когда смотрел пересъемку «Мастера и Маргариты». Но в повседневной жизни оно не используется…
Это обращение стало какой-то последней капелькой, после чего я совершенно успокоился. Абсолютный штиль в душе. Я буду совершенно пофигистичен ко всей странной фигне, что увижу, и буду впитывать любую информацию. Надо понять, где я.
А понять надо, потому что я стараюсь следить за жизнью в родной стране, и никаких новостей о строительстве Ломоносовской башни я не помню.
Коротко склонив голову, горничная вышла, а я вот встал. Прошелся по комнате. И порадовался, что в душе абсолютный штиль. Так как тело было не совсем мое. Решив проверить это, я начал делать ежеутренний разминочный комплекс – ему меня научил один тибетский монах, в ту пору, когда мы скрывались в горах от особо охреневшего агента правительственной организации.
Ну, как бы… Я все еще считаюсь крепким парнем, все нормально, но рост был будто повыше немного, ноги подлиннее, а мускулы куда-то пропали. Не то чтобы их в том теле было прям много, но в целом своим рельефом я был доволен, а тут… Несмотря на всю полноту сил и полный бак энергии от перечной жижи, я чувствовал некую скованность и бо́льшие мышечные усилия, которые мне надо было прилагать для привычного разминочного комплекса. На полграмма, но разница была. Зато вот связки были растянуты лучше – раньше я не мог достать костяшками пальцев до стоп, а теперь могу. Честный обмен, как по мне.
И тут грянул взрыв: я прошелся мимо зеркала. Парня в нем я не узнал сначала, даже испугался, что зачем-то сделали в рамке на столике окно в соседнюю комнату. Я даже проверил столик-зеркало. Отодвинул эту девчачью мебель от стены и рукой провел по пустоте между задником зеркала и обоями – это все же действительно было зеркало.
Но в нем отражался смазливенький парнишка лет семнадцати-восемнадцати, совершенно на меня не похожий! Алло, мне почти двадцать восемь! То, что отражение машет рукой вместе со мной, синхронно корчит гримасы и морщит нос, ничего для меня не доказало. Эти острые черты лица вместо моего широкого, кожа светлее, чем была, нос не сломан (тогда балка отскочила), нет шрама на щеке (от лопнувшего бака), а главное, главное! Мои волосы. Они были серовато-белого, непонятного цвета, отдаленно напоминающие седину, но при этом на свету отражали голубым. Причем это мне точно не казалось. Я как мог искал линию роста волос, но или меня покрасили настоящие мастера буквально пару часов назад, или это мой натуральный цвет. Теперь я сучка. И вот уж не знаю, крашеная или нет, но кто-то точно мог бы быть крашем у небольшой толпы тринадцатилеток.
Еле восстановив штиль, я принял и эти изменения за данность. Разбираться буду позже.
И врать себе тоже не буду. Пусть на поверхности штиль, под толщей воды уже идет землетрясение, которое вызовет цунами.
Успокоили меня наряды. Их я отыскал в шкафу – справа ящики, слева дверцы. Содержимое ящиков: типичный мужской шкаф. Гора черных носков, аккуратно попарно сложенных, несколько брюк и джинс, пара футболок… Это что за нахрен, принт «Tokyo Hotel»?! Та-ак… Выдох. Штиль. Я в глазу бури, и тут нет ветра. Нет ветра, я сказал. Продолжаем. Пара футболок, еще джинсы – порадовало, хоть какой-то беспорядок. Закрыв ящики, я открыл сам шкаф. Пиджаки, фрак (че?) и нечто в чехле. Распаковав чехол, я воззрился на самую настоящую мантию. Черное покрывало с просторным капюшоном и безразмерными рукавами. Накинув его на себя, я неожиданно остался доволен. Выглядел ничего так, необычно – сочетание темных брюк, белой рубашки и угольно-черной мантии смотрелось неплохо. Что-то вроде darkacademy, насколько я понимаю. Но было непривычно. Мне желательно белый халат. Люблю халаты. В нем и синтез провести, и крекинг оценить, и шов сварить, и ночами за чертежным столом не так холодно. Белые халаты моя страсть. Чудом в медицину не угодил.
Но вспоминая жизнь, все шесть с половиной лет на побегушках у доктора Альберта, мне иногда думалось, что лучше бы я попал в мед.
У входной двери и вправду стояли туфли. Настоящие лакоботы с острым носом. Не люблю такую обувь, но меня тут явно не спрашивали. Весь при параде, я покинул комнату.
Коридор. Выглядит стильно и как-то аристократично. Узорчатые обои, небольшие люстры, картины на стенах. Причем последние не сказать, чтобы старомодные – реалистичные пейзажи и натюрморты в стиле импрессионизма перемежались некими кубическими полотнами. Никогда этого не понимал.
Хм. Мысли о конспиративной квартире удаляются. Это место настолько не-конспиративно, насколько можно.
— Пройдемте, – вежливо обратилась ко мне горничная и куда-то пошла. Я за ней.
Мы прошли коридор, свернули и оказались… в другом коридоре. Вот только вместо картин тут попадались окна. За ними – пастораль. Летнее солнце, зеленая подстриженная лужайка, монументальный кирпичный забор, который был ужасно похож на очень маленькую крепостную стену, а дальше – лес. Также благодаря виду я мог понять, что мы находимся на уровне третьего этажа. Еще порадовало, что я тут не один – пока мы шли по коридору, в окно я увидел нескольких работников в обычных спецовках: они стригли и без того ровную траву, ровняли изредка попадавшиеся кусты. Также я увидел пару самых настоящих аристократов. Дама в зеленом платье, выглядевшем как обычное вечернее, шла по лужайке под руку с типичным джентльменом в синем костюме.
Коридор закончился полукруглой залой, откуда было три пути: назад, куда-то вверх по ступеням, и, главное, в лифт. Да, тут был красивый лифт с хромированными створками. Ага, это и была Ломоносовская башня?
