— Верно. Потому что ракета должна приземлить капсулу с автономно развертываемым куполом жизнеобеспечения не на Землю, а на Луну.
— Ага, – осторожно кивнул я, – А для чего?
— Организация, на которую я работаю, собирается принимать решительные меры. Сокращение населения, чипирование, может даже какие-нибудь психотронные излучатели. В общем, нам с тобой поступила целая серия заказов, Пауль. В награду за выполненные задачи мы сможем официально войти в ряды Организации…
— Ага, – кивнул я, беззвучно щелкая малозаметным тумблером на панели запуска.
— …и занять то место, что нам с тобой полагается. Мы станем светилами мировой науки, затмив собой и Эйнштейна, и Ньютона, да хоть Оппенгеймера и Циолковского! Мы станем… Что такое?
Доктор начал крутить головой, будто ему одному слышался сигнал тревоги на пульте одного ассистента.
— Не понимаю, – начал бормотать таец. Да, в данный момент мы находились на острове неподалеку от границ Тайланда, – Совсем ничего не понимаю, доктор.
— Максимофф! Что случилось?!
— Я пока выясняю, – добавив напряженности в голос, ответил я.
Вот только я и в самом деле выяснял, что случилось. Согласно показателям, отключилась ровно половина дюз, хотя я ставил конструкционную защиту сразу на все. Ну и работнички тут, я же специально допустил небольшое отклонение в три градуса, и «забыл» продублировать пару форсунок и два топливопровода. А эти рабочие хреновы делают все хреново, и вот, похоже, минус на минус дал плюс.
Надо: по нажатию тумблера отключаются шесть из шести дюз. Дано: отключились три. Задача: расчеты.
А что расчеты? У меня тут специальный экран, отслеживающий положение ракеты. В данный момент она почти перевернулась.
— Нашел дублирующие системы, сейчас перезапущу двигатели, – вдруг выкрикнул один то ли таец, то ли сингапурец, их в любом случае не отличить…
А потом я вдруг понял, что именно он сказал.
Краем глаза я увидел высоту, на которой была ракета. Семь километров. Уже столько успела упасть?!
— Двигатели перезапущены! – с радостью прокричал узкоглазый.
Я уставился на панель обоими глазами. Ракета шла вниз под углом, ее скорость росла и росла, плюс прибавим ускорение от гравитации…
— Выключи двигатели! – заорал я, нажав кнопочку «рассчитать место посадки» и увидев кружок на карте, – Выключить двигатели и включить маневровые! Двадцать крена вниз! Надо увести ее перпендикулярно земле!
— Не могу отключить! – крикнул второй ассистент, канадец.
А я, ощущая внутри себя холод, вспомнил, что я поставил на этот маневр блокиратор. Уж не знаю, что там намутили проклятые тайские рабочие, но сейчас ракету было не остановить. А кружочек, отмечавший область поражения при падении ракеты, которая даже на треть не израсходовала свой топливный запас, включал в себя и нас.
— Mierde! – выругался доктор, – Зенитный огонь по ракете!
Я только и успел повернуть голову. Одержимый его обожаемой the big gunphilosophy американец уже давил на кнопки, отправляя из автопушек в летящую на нас ракету сотни тяжелых пуль в секунду.
— Не-ет! Остановись, сволочь!!! – заорал я, сбившись на русский в конец фразы.
Но было поздно. Откуда-то сверху донеслось эхо чудовищного взрыва, спустя мгновение панорамные окна разлетелись на части, и уже через секунду, оглушенный и порезанный стеклом, я словно на замедлении времени едва успел заметить, как прогибается под весом обломков потолок командного центра.
Похоже, я переиграл не только доктора, но и самого себя.
***
Сколько я был в ничто, я не знаю. Может, четверть секунды. Может, тысячи лет.
Странные ощущения. Ничего не волнует. Кажется, что я устану ждать, пока пройдет одна лишь секунда, и в то же время кажется, что все десятки тысяч лет человеческой истории пролетят быстрее мига.
И оттого страннее было сделать судорожный вдох. И время тут же потекло как обычно.
Открыв глаза, я осмотрелся. Делать это было на удивление трудно – тело словно бы затекло и не слушалось. Я даже забеспокоился, что парализован, но потом успокоился. Две причины: тело медленно начинало поддаваться моим командам, да и после падения ракеты на голову, после которого я практически со стопроцентным шансом должен был умереть, это не особо котировалось. Жив пока, и хватит.
Я находился на достаточно просторной кровати в странноватой вытянутой комнате. Обстановка тут была не больничная – обои с витиеватыми узорами, старинная, монументальная и лакированная мебель из темного дерева, ковер на полу, высокое стрельчатое окно приоткрыто, ветер вяло шевелит тюлем, но тяжелые занавески неподвижны. Словно бы я попал в начало двадцатого века. Странное местечко. Доктор Уинслоу тоже выжил? Но это не похоже ни на одну из наших конспиративных квартир.
Я зачем-то провел рукой по волосам. Странное ощущение, они были намного длиннее, чем мой привычный ежик. Ну, не до плеч, но модную укладку с ними сделать можно. Сколько я, блин, лежал?
Тут взгляд упал на руки. Я нахмурился, еще ничего не понимая. Руки были не мои. Где сорванный ноготь с мизинца? Где шрамы от ожогов от капель кислоты? А родинка у основания большого пальца?
Ничего не было. Чистые, холеные руки.
На мне оказались другие вещи, и это было совершенно не то, что ожидаешь увидеть на себе в лазарете (в лазарете же?) – белая рубашка и черные брюки. Вообще странно, что я жив. Обычно после таких катастроф не выживают. Я же успел заметить, как обломки носа ракеты падают на центр. Меня же должно было похоронить!
Внезапно дверь в комнату отворилась, и вошла женщина. Монументальная, дородная, как и все в этой комнате, слегка за сорок, и почему-то в одежде горничной. Старинной, опять же: белый узорчатый фартук и темное платье в пол.
Я напрягся. Слишком напоминало двадцатый век. Что вообще происходит? Мы снова в той квартире на Гаити?
Женщина молча оценила меня взглядом, и потянулась к поясу. Рука нырнула в незаметный карман, и женщина достала… телефон. Ну слава Богу. Вот только это была раскладушка, вроде какая-то Нокия, ну да ладно.
Пока я оценивал ее телефон, она набрала номер и позвонила кому-то:
— Господин, он очнулся. Выглядит собранным и напряженным, как вы и говорили. Да, помню. Второй и третий, да? Да, господин, помню ваши распоряжения. Не извольте беспокоиться. – в конце разговора, все еще придерживая телефон у уха, она сделала легкий поклон. Театральщина или мышечная память?
И тут меня током прошибло. Она разговаривала на родном мне русском языке!
Окончив разговор и никак не поясняя свои действия, женщина подошла к некоему элементу мебели, чье название я забыл, если вообще знал: низкий столик с парой ящичков, а на столешнице закреплено зеркало. Хм, мебель должна быть, ну, понимаете, стереотипно женской. Не могу представить, чтобы она стояла в комнате парня. И тем не менее, она тут есть.
Из одного из ящиков странного предмета окружения горничная извлекла натуральный сундучок: из темной кожи, с углами, обитыми красной медью. Мне было плоховато видно, но, когда женщина откинула крышку, там рядком стояли какие-то склянки. Действительно, они – взяв две из них, женщина подошла ко мне.
— Прошу прощения, мэм, – осторожно начал я, – Не подскажете, где доктор Уинслоу?
— Не знаю таких, господин, – нахмурилась она, остановившись на полпути к кровати.
— Та-а-ак, а где я вообще?
— Вестимо. В основном поместье, молодой господин.
— А-ага-а, – протянул я, – Ну не Лондон точно. Гаити? Карибы? Австралия? – хотя это не поясняло, почему она говорит на русском.
— Шутить изволите? – еще сильнее нахмурилась женщина и наконец подошла, протянув мне флаконы, – Основное поместье вашего рода, Ломоносовская башня, три сотни километров от Петербурга.
Сначала непонятно почему отлегло. Подспудно я думал, что услышу «вёрсты», или «дни пути», но слышать слова «километр» и «Петербург» было приятно. А потом мне стало как-то не до странных словечек горничной. Рода? Ломоносовская башня?
