— Господи, если ты слышишь меня в этом мире, дай мне сил, — прошептал я.

И терпения, — добавил голос гримуара в моей голове. — Потому что я чувствую, что сегодня тебе придется улыбаться еще шире, чем вчера.

Заткнись, — мысленно огрызнулся я. — Ты книга. Сиди в ящике и не отсвечивай.

Я-то посижу, — ехидно отозвался фолиант. — А вот тебе придется изображать ценителя прекрасного. Смотри не усни на первом акте.

Я допил кофе залпом.

— Ладно, давайте сделаем это быстро, нам еще завтра на работу.

Имение Щедриных встретило нас спокойствием, в отличие от вчерашнего гвалта у Муравьевых. Дом напоминал не столько жилое помещение, сколько музей, где по недоразумению еще дышат и ходят.

Если у Муравьева царил дух гусарского разгула, пусть и облагороженного этикетом, то здесь пахло нафталином, ладаном и невыносимой тоской по утраченному величию.

Мы вошли в гостиную, оформленную в пастельных тонах. Стены были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах — преимущественно пейзажами, изображающими увядающую природу, и портретами предков.

Граф Щедрин, сухопарый старик с моноклем, который он носил не из-за плохого зрения, а ради эпатажа, встретил нас сдержанным кивком. Его супруга, та самая любительница белых лилий, о которых предупреждала Лидия, действительно наводнила ими дом. Сладко-душный запах цветов забивал легкие, вызывая легкое головокружение и ассоциации с похоронным бюро.

— Андрей Иванович, — проскрипел Щедрин. — Виктор Андреевич. Дамы. Рады, что вы почтили своим присутствием наш скромный салон.

«Скромный салон» подразумевал собрание местной интеллигенции, которая считала себя солью земли феодосийской. Здесь не пили коньяк стаканами и не играли в карты на поместья. Здесь, закатывая глаза, страдали о судьбах искусства.

Нас рассадили на неудобные венские стулья с жесткими спинками, расставленные полукругом перед небольшим возвышением, где уже настраивал инструмент бледный юноша с нервным лицом.

— Сегодня у нас в программе молодые дарования, — торжественно объявила хозяйка дома. — Юный Аркадий исполнит каприс Паганини.

Я подавил тяжелый вздох, поправил манжеты своего костюма и приготовился к пытке искусством.

Аркадий заиграл. Надо отдать должное, играл он технично, но с таким надрывом, будто скрипка была виновата во всех грехах человечества, и он пытался ее распилить смычком пополам. Звуки метались по комнате, ударяясь о хрусталь люстр.

Я скосил глаза на своих спутниц.

Лидия сидела с идеально прямой спиной, ее лицо выражало вежливое внимание, хотя я заметил, как ее палец едва заметно отбивает ритм, не совпадающий с музыкой юного дарования. Она, как человек с классическим образованием, явно слышала фальшь, но воспитание не позволяло ей даже поморщиться.

Алиса же страдала открыто. Она пыталась сохранить серьезное выражение лица, но ее взгляд тоскливо блуждал по лепнине на потолке, словно высчитывая нагрузку на несущие балки, лишь бы занять мозг чем-то прикладным.

После скрипача на сцену вышла поэтесса — дама неопределенного возраста в шали, похожей на рыбацкую сеть. Она читала стихи о «разбитых зеркалах души» и «кровавых слезах осени». Читала с завываниями, то переходя на шепот, то вскрикивая, пугая дремлющих в задних рядах старичков.

— О, луна, — едва слышно прошептала Алиса, наклонившись ко мне. — Лучше бы мы снова пошли в комнату страха и бегали там по лабиринтам, но уже от настоящего маньяка.

— Терпи, — так же тихо ответил я. — Это тренировка выдержки. Спецназ ломается на третьем часе пыток, аристократия живет в этом веками.

Отец, сидевший по правую руку от меня, держался молодцом. Он кивал в такт стихам, улыбался в нужных местах и даже пару раз крикнул «Браво!», хотя я был уверен, что мысленно он сейчас находится где-то очень далеко, возможно, прикидывая, закрыли ли они план по объему за октябрь.

Примерно через час этой вакханалии Щедрин наклонился к отцу и что-то шепнул ему на ухо. Андрей Иванович кивнул, извинился перед дамами, и они вдвоем незаметно выскользнули из зала, оставив нас на растерзание искусству.

Исчезли они надолго.

Я остался единственным мужчиной в нашей маленькой группе, но, к моему удивлению и огромному облегчению, в этот раз обошлось без осадного положения.

Местная публика была слишком погружена в себя и свое «возвышенное» состояние. Молодые люди здесь были — бледные поэты, художники с испачканными краской пальцами и философы-недоучки. Но Лидия и Алиса, сияющие земной, обыденной и здоровой красотой, казались им, вероятно, слишком вульгарными или слишком живыми для их тонких натур.

На нас бросали косые взгляды, но подходить не решались.

Женщины тоже обходили меня стороной. Никаких томных взглядов, никаких «случайных» касаний веером или ногой под столом. Щедринские дамы предпочитали обсуждать символизм Блока, а не дуэль Громова-Орлова или подобную вульгарщину.

В какой-то момент объявили перерыв на чай. Мы вышли в сад, где воздух был чуть свежее, хотя запах лилий преследовал и здесь.

— Я сейчас усну и упаду лицом в клумбу, — призналась Алиса, отпивая чай из фарфоровой чашки, тонкой, как яичная скорлупа. — Виктор, скажи честно, это надолго?

— Думаю, еще пару часов романсов, и нас отпустят по условно-досрочному, — «обнадежил» я ее.

— Романсы… — простонала она. — За что?

— За грехи наши, — философски заметила Лидия. — За то, что мы слишком хорошо вчера провели время. Вселенная требует баланса.

Отец появился только к самому концу вечера, когда гости уже начали разъезжаться. Он вышел из кабинета Щедрина с непроницаемым лицом. Сам же хозяин дома выглядел… кислым. Его монокль блестел как-то недобро, а рукопожатие на прощание было сухим и коротким.

— Благодарим за чудесный вечер, — рассыпался в любезностях отец, но я чувствовал в его голосе нотки усталости и желания убраться отсюда как можно скорее.

— Всего доброго, Андрей Иванович, — буркнул Щедрин. — Надеюсь, вы не пожалеете о своем решении.

— Время покажет, — уклончиво ответил отец.

Обратная дорога прошла в блаженном молчании. Мы просто наслаждались тем, что можно расслабить галстуки, снять туфли — девушки сделали это первым делом, как только сели в машину и просто помолчать, не слушая завывания скрипок.

Дома, когда Алиса и Лидия, пожелав нам спокойной ночи, удалились в свои покои, мы с отцом остались в гостиной. Я плеснул нам обоим немного бренди — просто чтобы смыть привкус приторного чая и фальшивых нот.

Камин не горел, но в комнате было тепло. Отец снял пиджак, бросил его на кресло и ослабил узел галстука. Теперь, без зрителей, он выглядел уставшим стариком, на плечах которого лежит груз ответственности за весь род.

— Что ж, Виктор, — произнес он, делая глоток и глядя на янтарную жидкость в бокале. — Я сделал то, что ты просил.

Я озадаченно посмотрел на него, присаживаясь в кресло напротив.

— Просил? О чем? Я вроде не просил тащить меня на вечер поэзии плохих рифм.

Отец усмехнулся, но глаза его оставались серьезными.

— Не сватать.

— А, — я откинулся на спинку, понимая, о чем речь. — Ты об этом. Я бы все равно не согласился.

— Я тоже, — подтвердил отец, — даже если бы мы с тобой не говорили, — продолжил он, крутя бокал в руках. — Щедрин… он человек специфический. Пытался подсунуть свою племянницу. Девица, может, и родовитая, но глупая, как пробка от шампанского, и с характером стервозной болонки.

— Рад, что ты здраво расценил положение, — хмыкнул я. — И что, он обиделся?

— «Обиделся» — не то слово, — отец покачал головой. — Муравьев был более лояльным, он понимает слово «нет» и уважает чужие границы. А вот Щедрин… Он из тех, кто отказ воспринимает как личное оскорбление и пощечину всему роду.

Андрей Иванович вздохнул.

— Скажем так, теперь он нас будет недолюбливать. И, зная его мстительную натуру, постарается вставлять палки в колеса где только сможет. Мелкие пакости, сплетни…