Андрей Иванович вздохнул, выпуская дым в ночное небо.

Да-а-а-а… Вот были ж люди в наше время, не то, что нынешнее племя… Тут, видите ли, уважением к слову отца уже и не пахнет. Мир заполонила эта новомодная толерантность, психология, эти самые «личные границы». Попробуй теперь скажи: «Ты сделаешь так, потому что я твой отец, и я так сказал». Раньше это было аксиомой, законом, не требующим доказательств. А теперь?

С Настасьей этот номер еще прошел, она была мягче, податливее. А вот с Виктором… Андрей Иванович чувствовал внутри странную смесь эмоций. С одной стороны он испытывал почти болезненное уважение к новой позиции сына. Виктор казался ему теперь настоящей скалой, о которую можно разбить лоб, но которую нельзя сдвинуть. Да, он стал ворчливым, циничным, неудобным, но он стал Личностью. С другой стороны… был бы жив прадед Андрея Ивановича, суровый генерал, прошедший войны, он бы, наверное, тут же преставился на тот свет от одних только заявлений правнука о свободе выбора. А сейчас, поди, в фамильном склепе вертится вокруг собственной оси, как турбина на электростанции.

Громов-старший вздохнул еще раз, тяжелее.

— Я бы и рад, Володь, — произнес он честно, глядя на друга. — Да только не буду я Витьку насильно сватать. Не те времена и не тот он человек.

Муравьев удивленно поднял бровь, но быстро сориентировался.

— Дык никто и не собирается насильно, Андрей! Мы же не в Средневековье, чтобы под венец под конвоем вести. Они давно знакомы, можно сказать с первых дней, как он сюда попал. Нам стоит только создать благоприятные условия. Посадить рядом за ужином, отправить прогуляться по парку, намекнуть невзначай… Слово за слово… сам знаешь, как оно бывает. Искра, интерес, а там и природа свое возьмет.

Громов покачал головой, стряхивая пепел с сигары.

— Он взрослый человек, Володь, и очень самостоятельный. Пусть сам решает, с кем ему жить и на ком жениться. Со своей стороны, я тебе могу сказать, положа руку на сердце: я был бы только за. Ангелина — прекрасная партия, лучшей и желать нельзя. Но пойми меня правильно. Мы не так давно с ним возобновили общение, едва наладили хоть какие-то мосты после двенадцати лет молчания. Я сейчас хожу по тонкому льду. Я не хочу его терять снова, насаждая собственные идеи и планы. Он и без того строптивый сейчас, на каждое мое предложение находит сто логичных аргументов, почему надо сделать иначе. А если я начну лезть в его постель и сердце… боюсь, он просто развернется и уйдет окончательно и бесповоротно. И на этот раз инициатором будет он. И на кого тогда род останется?

Владимир Николаевич понимающе покивал головой. Он был умным человеком и хорошим стратегом, поэтому умел отступать, когда видел стену.

— Я понимаю, Андрей. Все понимаю, — он облокотился на балюстраду, затянувшись сигарой и глядя на темные силуэты кипарисов в саду. — Сложные нынче пошли времена, да? — усмехнулся он грустно. — Молодежь совсем распоясалась. Того и гляди, скоро аристократия вообще исчезнет в привычном смысле этого слова. Будут жениться по любви на простолюдинках, жить в квартирах-студиях и работать менеджерами.

Андрей Иванович горько усмехнулся, глядя на тлеющий уголек сигары.

— Знаешь, Володь, я последнее время все чаще думаю, что наше время уже прошло. Мы — последние из могикан. Посмотри вокруг. Посмотри, что осталось от того лоска и блеска, который был у наших прадедов. Кодексы чести, когда слово дворянина стоило дороже золота… Пышные балы, где решались судьбы стран… Рыцарские турниры, пусть и в виде дуэлей… Где это все?

Он обвел рукой пространство, словно пытаясь поймать в кулак уходящую эпоху.

— Вот я и думаю, глядя на наших детей, на этот новый мир с его гаджетами, скоростями и цинизмом… а осталась ли вообще аристократия в том привычном смысле, который мы с тобой знаем?

Оставшаяся часть вечера потекла по руслу размеренной светской реки, где вместо воды плескалось дорогое шампанское, а берега были усеяны бархатом.

Мы с Корнеем, оставив дам наслаждаться десертами и легкими беседами в кругу благовоспитанных матрон, оккупировали ломберный столик в курительной комнате. Здесь воздух был сизым от табачного дыма, пахло выдержанным коньяком и старой кожей, а ставки делались не ради денег, а ради самого процесса и репутации.

— Пас, — бросил тучный советник губернатора, сбрасывая карты с выражением вселенской скорби на лице.

— Поддерживаю, — Корней лениво кинул в центр стола фишку, даже не меняя выражения лица.

Инквизитор играл в покер холодно, методично и абсолютно безжалостно. Его лицо оставалось непроницаемой маской, и даже я не мог понять, блефует он или действительно собрал на руках флеш-рояль.

Я же играл иначе. Агрессивно, на грани фола, стараясь запутать противников. То выходил в олл-ин со старшей картой на руках, то вел себя стеснительно и держался позади с каре.

— Колл, — я подвинул свою стопку фишек.

Мы вскрылись. Корней показал две пары. Я выложил фул-хаус.

— Громов, ты невыносим, — вздохнул советник, наблюдая, как я сгребаю банк. — У меня ощущение, что ты видишь карты насквозь.

— А может, я так действительно могу, — отшутился я, прищуривая глаза, на что все за столом похихикали, но на всякий случай стали ко мне внимательнее приглядываться.

В перерывах между раздачами я скользил взглядом по залу через открытые двери.

Алиса.

Она больше не напоминала испуганного зверька. Моя «лекция» во время вальса, похоже, возымела терапевтический эффект посильнее любого успокоительного. Рыжая вернулась в свое нормальное состояние: живая, любопытная, с искорками в глазах. Я видел, как она что-то увлеченно обсуждает с пожилым аристократом-архитектором, чьего имени я не помнил, активно жестикулируя, и тот слушает ее, открыв рот. Видимо, речь зашла о несущих конструкциях или сопротивлении материалов — любимый конек Бенуа. Она не краснела, не прятала взгляд и выглядела счастливой.

От сердца немного отлегло. Значит, кризис миновал, и мы не скатимся в пучину неловких молчаний и избегания друг друга на кухне.

Однако появилась другая проблема, которую предсказал отец еще перед выездом сюда.

Лидия и Алиса, две яркие незамужние девушки в окружении стареющих аристократов, их молодых сыновей и скучающих жен, произвели невероятный эффект.

Стоило им отойти от нас хоть на шаг, как вокруг тут же начинали кружить молодые и не очень стервятники благородных кровей. Золотая молодежь Феодосии, сынки местных магнатов, даже офицеры гарнизона, от которых за версту несло дорогим одеколоном и самоуверенностью.

— Смотри, — тихо сказал Корней, кивнув в сторону фуршетного стола. — Кажется, наших дам снова взяли в осаду.

Я посмотрел туда. Действительно. Алиса и Лидия стояли, прижатые к столу с канапе, а вокруг них, распушив хвосты, расхаживали трое молодых людей. Один, в мундире кадета, что-то вещал, картинно отставив ногу, двое других поддакивали, перекрывая девушкам пути к отступлению. Лидия вежливо улыбалась той самой улыбкой, за которой обычно следует ледяной душ, а Алиса озиралась по сторонам с видом человека, ищущего пожарный выход.

— Пора, — я допил виски и поднялся.

— Моя очередь слева, твоя справа, — кивнул Корней, поправляя пиджак.

Это превратилось в своеобразную игру, где я и Мастер Инквизиции, как два охранных Цербера, молча возникали за спинами ухажеров и продолжали так стоять, пока они не заметят наше довлеющее присутствие.

Однако эти упорно продолжали делать вид, что никого рядом с ними нет.

— Прошу прощения, господа, — мой голос прозвучал мягко, но в нем лязгнул металл, заставив кадета поперхнуться на полуслове. — Вынужден украсть у вас дам. Нас ждет партия в вист, и без их участия стол будет неполным.

Я подставил локоть Алисе. Корней, материализовавшийся с другой стороны, предложил руку Лидии.

— Но мы… — начал было один из ухажеров, но, наткнувшись на наши тяжелые взгляды, тут же сдулся. — Конечно-конечно. Хорошего вечера.