Осторожно, по зонду, я рассек фиброзное кольцо, то есть плотное сужение из соединительной ткани, которое сдавливало кишку, и тем самым освободил ее. Затем вытянул кишечную петлю в рану и оценил.

Кишка оставалась синюшной, что было плохим признаком, поскольку указывало на выраженную ишемию и недостаток кислорода. Однако она не была черной, а значит, некроза, то есть необратимого отмирания ткани, еще не произошло. Это было пограничное состояние, при котором исход полностью зависел от того, восстановится ли кровоток после снятия ущемления.

— Теплый физраствор, — сказал я.

Фролова подала салфетку, смоченную теплым физраствором, то есть стерильным солевым раствором, подогретым до температуры тела. Я обложил ею кишечную петлю, чтобы согреть ткань и дать сосудам шанс раскрыться, после чего стал ждать.

Это самые длинные минуты в хирургии, потому что ты просто смотришь на кишку и ждешь, когда она решит, жить ей или умереть. Если в течение десяти или пятнадцати минут цвет не начнет меняться с синюшного на розовый и не появится перистальтика, то есть волнообразные сокращения стенки, и пульсация брыжеечных сосудов, значит, кровоток не восстановился. В таком случае придется выполнять резекцию, то есть удалять нежизнеспособный участок кишки.

Резекция в моркинской ЦРБ особенно рискованна, поскольку нет ни степлеров, ни аппаратов для формирования анастомоза — специальных хирургических устройств, которые автоматически и равномерно соединяют концы кишки после резекции. Остается только ручной шов в два ряда и надежда, что он выдержит и не разойдется в послеоперационном периоде.

Минута. Две. Три.

Ачиков стоял рядом и тоже смотрел. Что бы он ни думал обо мне, сейчас мы были заодно: два врача, глядящие на петлю кишки и считающие секунды. Фролова, казалось, даже перестала дышать.

Пять минут… Семь… Девять…

Когда счет пошел на десятую, надежды практически не осталось.

— Вы видите, Сергей Николаевич? — прошептала вдруг Фролова.

Я увидел. А увидев, тихо вздохнул с облегчением, потому что кишка начала розоветь!

Сначала это было лишь одно небольшое пятно розового цвета на фоне синюшной стенки, как первая проталина на весеннем снегу, что означало локальное восстановление кровоснабжения. Затем розовая зона стала расширяться.

По петле прошла перистальтическая волна — сокращение стенки. Она была слабой и вялой, однако сам факт ее появления говорил о сохранении жизнеспособности нервно-мышечного аппарата кишки. Я проверил пульсацию на аркадах брыжейки — на сосудистых дугах, питающих кишечник, — и она определялась. Пульсация была слабой, но присутствовала, что подтверждало восстановление кровотока.

Это означало, что ишемия была обратимой. Некроз оказался поверхностным и не затронул серозу, то есть наружную оболочку кишки. Следовательно, кишка оставалась жизнеспособной, и резекция не требовалась.

— Живая, — сказал я.

Ачиков выдохнул. Тихо, почти неслышно, но я расслышал.

— Резекция не нужна, — добавил я, вправляя петлю обратно в брюшную полость. — Переходим к пластике.

Дальше началась рутинная часть операции. Я укрепил заднюю стенку пахового канала, то есть зону, через которую ранее вышла грыжа. Для этого использовалась хирургическая сетка — синтетический имплант из полипропилена, который служит внутренним каркасом и не дает грыже образоваться повторно за счет того, что через его ячейки со временем прорастают собственные ткани пациента.

Сетка нашлась одна, последняя, лежавшая в стерилизационном барабане с давней маркировкой «2019», из тех запасов, которые никто не обновлял, — полипропилен, десять на пятнадцать сантиметров.

Я подрезал ее по размеру и зафиксировал узловыми швами на пупартовой связке и внутренней косой мышце. Пластика по Лихтенштейну считается золотым стандартом, поскольку сетка укладывается без натяжения тканей и надежно закрывает грыжевой дефект.

Затем последовало послойное ушивание. Кожу я закрыл косметическим швом.

Последним шагом стала повязка.

— Все, — устало сказал я, снимая перчатки.

Операция заняла час двадцать, причем кровопотеря была минимальная, грамм пятьдесят. Ринат лежал на столе с закрытыми глазами и дышал ровно.

Николай Борисович показал мне большой палец — гемодинамика стабильная, давление в норме.

Фролова осталась с пациентом, а я содрал перчатки, бросил в ведро и вышел в коридор.

Стянул шапочку и прислонился к стене. Ноги гудели, спина ныла, а руки подрагивали — не от страха, а от усталости и адреналина, который требовал выхода.

Система разразилась стандартным предупреждением, которые я обычно игнорировал, но сейчас изучил:

Внимание! Стрессовая ситуация!

Зафиксировано: повышение кортизола (×3,2 от нормы), адреналина (×2,8).

ЧСС 98, тремор мелкий, уровень глюкозы крови снижен.

Рекомендуется прием пищи и отдых не менее 30 минут.

Не рекомендуется принятие ответственных решений в состоянии постстрессовой декомпенсации.

Отдых тридцать минут? Как же.

Жена Рината, бледная, дрожащая, ждала у стены напротив операционной, вцепившись в пластиковый стул, и при виде меня шагнула вперед так, словно готовилась к худшему.

— Жить будет, — сказал я ей. — Кишку спасли, так что недельку полежит, а потом домой. Не волнуйтесь. Все теперь будет хорошо.

Она не заплакала, но зажала рот обеими руками, согнулась пополам и замычала, как от боли, только это была не боль, а чудовищное облегчение.

— У нас пятеро детей, — через силу прошептала она, выпрямившись. — Если бы вы не…

— Пусть мешки по сто кило больше не таскает, — перебил я, потому что слушать благодарность было почему-то невыносимо. — И к врачу — когда болит, а не когда уже невмоготу и упал.

Она закивала часто-часто, после чего ушла в палату к мужу, которого уже перевезли из операционной.

Рядом появился Николай Борисович — все еще в хирургическом костюме, с красными полосами от маски на щеках.

— Чисто сработали, Сергей Николаевич, — сказал он негромко и одобрительно. — Вы и кишку спасли, и самого его тоже.

— Мы спасли, — поправил я и усмехнулся. — Вместе.

Он скупо усмехнулся в ответ и ушел переодеваться.

Ачиков прошел мимо, не поднимая глаз. Ни злости, ни уважения, ни раскаяния на лице не было, а эмпатический модель показал, что он просто устал — сильно перенервничал.

Я уже собирался уйти в ординаторскую, когда в конце коридора показалась Александра Ивановна. Шла быстро, в пальто нараспашку, с хмурым лицом — видимо, только приехала. Скорее всего, кто-то все-таки до нее дозвонился.

Она подошла, окинула меня взглядом с головы до ног. Я и сам представил себя со стороны — мокрые пятна пота на хирургическом костюме, красные руки после мытья, помятая шапочка в кулаке.

— Кто принял решение оперировать? — не криком, как я ожидал, а ровным, протокольным голосом спросила она.

— Я, — ответил я. — Ущемленная паховая грыжа с ишемией кишки. Транспортировка в областную заняла бы минимум два часа, за которые начался бы некроз.

— Почему не вызвали санавиацию?

— По той же причине. Час-полтора на организацию, плюс летная погода — а за окном дождь с обеда.

— Информированное согласие подписано?

— Подписано до начала операции. Фролова — свидетель.

Александра Ивановна помолчала, глядя мимо меня, в стену.

— Ачиков ассистировал?

— Да, Сергей Кузьмич ассистировал. Николай Борисович давал анестезию.

— Исход?

— Кишка жизнеспособна, резекция не потребовалась. Пластика по Лихтенштейну. Гемодинамика стабильная.

Она опустила взгляд на свои руки, и этот жест — привычка человека, который подавляет то, что хочет сказать, — я уже видел раньше. После Василия она кричала. После Бори — устроила разнос. После пронесенного в палату Борьки Пивасика — грозила увольнением.