Я ждал чего-то подобного и сейчас, но Система показала совсем другое.

Сканирование завершено.

Объект: Чемышева Александра Ивановна, 55 лет.

Доминирующие состояния:

— Прагматический расчет (78%).

— Тревога ситуативная (67%).

— Подавленное признание компетенции (41%).

Дополнительные маркеры:

— Взгляд на руки — подавление импульса.

— Отсутствие повышения голоса — сознательный контроль.

— Учащенное моргание — внутренний конфликт.

Вот оно что. Прагматический расчет на первом месте, как и всегда, но тревога вытеснила привычное раздражение, и беспокойство было, скорее всего, не из-за состояния пациента — щас! — а из-за завтрашнего собрания. «Бунта», как выразился Анатолий.

— Протокол операции оформите до утра, Сергей Николаевич, — сказала Александра Ивановна. — С подписями всех участников. На моем столе к восьми.

И ушла не оглядываясь, застегивая пальто на ходу. Ни похвалы, ни угрозы, ни «будете нести ответственность». Впервые за все мое время в Морках Александра Ивановна промолчала, и это было страннее любого крика.

Либо она наконец испугалась, либо готовила что-то, до чего мне сейчас, с кортизолом в три раза выше нормы, додуматься было не по силам.

Коридор опустел. Я зашел в ординаторскую и начал тщательно мыть руки, глядя, как мыльная вода уходит в раковину.

За окном стемнело.

Домой я вернулся как лимон, прошедший через дешевую китайскую соковыжималку.

На пороге снова стояла трехлитровая банка молока. В приложенной записке было написано кратко и емко:

«Сергей Николаевич! Это опять я. Молоко вечернее».

Подписи не было.

Какая-то «Санта-Барбара» пополам с «Собакой Баскервилей»!

Я вошел в дом, бережно прижимая банку к груди (ну не оставлять же ее на крыльце. А кому возвращать — я не знал).

Картина, открывшаяся мне в доме, была достойна коллективной кисти Рембрандта и Леонарда Парового: Валера лежал на моей кровати, а к нему тесно прижимался Пивасик. Но и этого оказалось им мало. Видимо, чтобы компенсировать мое отсутствие, в свою компанию ребятишки включили мой носок. Так сказать, частично заменили хозяина с помощью подручных средств.

— Привет, суслики! — бодрым голосом сказал я.

Пивасик мгновенно взлетел на люстру и оттуда ответил склочным, независимым голосом:

— Кто обзывается — сам называется!

А Валера обиделся — он не любил, когда я называл его сусликом. Пивасика он еще как-то терпел, а вот когда я — не любил. Спрыгнул с кровати и демонстративно отвернулся.

— Валера, хорош крыситься, — примирительно сказал я, — вообще-то я принес молоко от вечерней дойки. Еще теплое, между прочим.

Не знаю, то ли мои слова, то ли запах парного молока, после того как я открыл банку, возымели на Валеру благотворное действие — но буквально за долю секунды он уже сидел на кухне орал дурниной, требуя свою законную порцию.

Недолго думая, я налил и себе полный стакан этого распрекрасного молока — домашнего, коровьего, настолько жирного, что прямо видно невооруженным глазом. И пахло оно столь умопомрачительно, по-настоящему, прям как в детстве у бабушки в деревне.

Подлетел Пивасик и уселся прямо на столе. Он зыркнул на меня одним глазом и свирепо щелкнул клювом.

— Тоже хочешь молока? — удивленно спросил я. Вроде попугаи не пьют молоко. Хотя я точно не знаю, надо бы прогуглить.

— Слышь, малая, как ты ваще? Венерка ушмаляла в амбулаторию. Хата свободна. Приходи, я щедрый. Тебе понравится, — произнес Пивасик странно знакомым мужским голосом, а затем улетел обратно в комнату.

Я чуть молоком не захлебнулся. Еле откашлялся.

Но не успел я обдумать эти слова и выпить даже полстакана, как зазвонил телефон.

Со вздохом отставил я это вкуснейшее молоко, потянувшись за телефоном. И замер. Потому что звонил Караяннис. Он уже почти неделю не подавал никаких признаков жизни, хоть и обещал со мной связаться. А я тоже не писал и не навязывался. Потому что знал: если он не на связи — значит, очень занят. Задачу я ему обрисовал, основные векторы мы тоже набросали. Все остальное я оставил на откуп ему, и вот сейчас он мне звонил, и я прямо сделал стойку:

— Алло, — торопливо сказал я. — Здравствуйте, Артур Давидович!

— Здравствуй, Сергей. — Голос Караянниса звучал как-то странновато.

Я попытался разобраться в этих оттенках его речи, но, как обычно, не преуспел.

— Как дела у тебя? — спросил он.

— Дела? Отлично, — похвастался я, но потом на всякий случай добавил: — Хотя с какой стороны посмотреть. Здесь, в Морках, на работе меня уволили, зато в аспирантуру поступил.

— Как это предсказуемо, — расхохотался Караяннис. — Ты можешь мне назвать хоть одно медицинское учреждение на этой планете, где бы ты поработал и откуда бы тебя не уволили?

Он не мог не ерничать. А я надулся и даже слегка обиделся, но отвечать все равно пришлось. Все-таки мой адвокат.

— Из Чукши меня пока еще не выгнали. Только из Морков, — проворчал я.

— Они просто в этих Чушках еще ничего не поняли. А вот насчет аспирантуры — молодец. Когда в Москву? — моментально перешел на деловой тон Караяннис.

— Ну, заваспирантурой сказала — через неделю надо быть. На следующие выходные мне кровь из носа нужно махнуть в Казань. Две недели я отрабатываю здесь, в Марий Эл. А потом поеду в Москву, как раз уволюсь отсюда, — отрапортовал я.

— Отлично, — после секундной паузы проговорил Караяннис. — Значит, нужно будет нам обязательно встретиться. Ты только мне заранее скажешь, чтобы я в своем плотном графике нашел для тебя минутку. Здесь, неподалеку от моей конторы, есть один такой хороший ресторанчик, грузинский, между прочим. Его совсем недавно открыли, меньше месяца назад, и публика еще не проторила сюда дорожку. Поэтому он, по сути, малолюдный. Можем спокойно посидеть и поговорить, — сделал толстый намек Караяннис, который любил вкусно и на шару поесть.

Я вздохнул, понимая, кто именно будет оплачивать все это пиршество.

— Да, конечно, грузинская кухня — это супер, — вяло пробормотал я.

Ну а что мне еще оставалось?

— Теперь давай ближе к делу, — снова перешел на деловой тон Караяннис. — Значит, смотри, Сергей, насколько мне стало известно, в твоем деле нарисовалось завещание.

— Завещание? — обалдел я. — Какое завещание?

— Ну, академик Епиходов написал завещание, в котором вся его недвижимость переходит супруге, Ирине Епиходовой.

Я чуть трубку из рук не выронил. Точно знал, что никакого завещания я никогда не писал! Помню, Белла пыталась меня затянуть к нотариусу, чтобы это все оформить. Но так-то мы, дети советской страны, воспитанные в духе атеизма, к вопросам внезапной смерти всегда относились наплевательски, будучи уверенными, что доживем до ста лет, а потом наше самое справедливое в мире государство обязательно позаботится, чтобы все по закону перешло нашим потомкам. И вопросами завещаний особо не заморачивались. И я в том числе. Поэтому я тогда благополучно от Беллы отбился. Ирина же никогда даже попыток таких не делала. Наоборот, обходила вопрос моего возраста стороной, подчеркивая, что я молодой и еще ого-го. Поэтому не в ее интересах было затаскивать меня к нотариусу. А тут внезапно — завещание?

— Это подделка, — сказал я и осекся, поняв, что брякнул не туда.

— А ты откуда знаешь? — сразу же сделал стойку Караяннис.

Блин, и вот что ему ответить? Я чуть не охнул, но вовремя спохватился и закрыл рот. После секундного обдумывания, осторожно сказал:

— Много работал с Сергеем Николаевичем, — начал выкручиваться я, — и прекрасно знаю его отношение к этим всяким завещаниям. Он был очень суеверным в этом плане. И никакого завещания не писал, это уж точно. У них даже ссора с женой по этому поводу была — я прекрасно помню тот случай. Потому что у нас консультация была назначена, я готовился к отчету. Представьте, почти неделю сидел, проводил исследование, а он потом пришел злой после разговора с Ириной и никакой консультации не получилось. Все сорвалось. Я это все прекрасно запомнил.