— Угу, — вздохнул Борька и вернулся к книжке с жирафом.

Я поднялся, поправил ему одеяло и вышел в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.

У сестринского поста я нашел дежурную медсестру и оставил назначения: антибиотик довести до конца курса, питание усиленное, контрольный рентген перед выпиской. Отдельно попросил проследить, чтобы мать при выписке была трезвая. Медсестра понимающе кивнула, ничего не переспрашивая.

Я вышел из палаты и столкнулся в коридоре с Ларисой Степановной, которая несла куда-то стопку историй болезни.

— Борька-то как расцвел, — сказала она негромко, остановившись. — А ведь привезли — я думала, не выживет. Синий весь, дышать не мог.

— Выживет, — коротко ответил я.

— Вы так-то ему жизнь спасли, Сергей Николаевич, — сказала она, глядя мне в глаза.

В столовую я спустился лишь ко второму часу дня — значительно позже, чем планировал.

Мужик с абсцессом на бедре, которому Ачиков три дня назад вскрыл нагноение, не давал снять повязку. Не из-за боли, а из принципа: считал, что рана еще не зажила и менять бинт означает «тревожить». Пришлось объяснять биологию грануляции на пальцах, а когда пальцы не помогли — на примере огорода: мол, если землю не рыхлить, она закиснет, и ничего не вырастет. Мужик задумался, сопоставил гнойную полость с грядкой, нашел аналогию убедительной и наконец сдался.

Больничная столовая занимала угловую комнату на первом этаже, рядом с прачечной. Два ряда столов, клеенка в клетку, алюминиевые кастрюли на раздаче и плакат на стене, утверждавший, что правильное питание — основа здоровья. Плакат был напечатан в прошлом веке, судя по шрифту и выцветшим помидорам, и сама столовая, похоже, с тех пор изменилась не сильнее. Но пахло вкусно.

Раздачей заведовала плотная женщина лет тридцати с круглым лицом и руками, привыкшими к тяжелым кастрюлям. Как со мной поделилась Лариса Степановна, это была Мария Ямашева — жена Йывана, утреннего моего пациента с плечом. Совпадение, очевидно, не было случайным: в Морках все приходились кем-нибудь друг другу — родственники, свояки, одноклассники или, на худой конец, соседи.

— Сергей Николаевич, вам щи или рассольник? — чуть заискивающе спросила она, уже поднимая половник.

— Рассольник, — выбрал я, вовсе не удивившись тому, что она знает мое имя.

Мария налила полную тарелку — до краев, с горкой перловки и крупными кусками соленых огурцов — и поставила на поднос. Рядом легли два куска хлеба, котлета, подозрительно плоская, и стакан мутно-коричневого компота из сухофруктов.

— Сергей Николаевич, — Мария понизила голос, наклонившись через раздачу, — а Йыван мой заходил. Говорит, с рукой у него что-то все-таки серьезное?

— Да не особо, — сказал я, взяв поднос. — Воспаление в суставе. Пройдет, если будет слушаться. Главное — никаких тяжестей правой рукой минимум месяц. Ни дров, ни мешков, ни камней.

— Дров? — Мария округлила глаза. — А зима? У нас же печка, Сергей Николаевич, газа нет.

— Значит, кто-то другой будет колоть. Сын, сосед, тесть, брат или сват, Мария. Если Йыван возьмется за топор раньше времени, плечо может сесть окончательно, и тогда операция в Йошкар-Оле, три–четыре месяца восстановления, и после этого он даже удочку в озеро летом не забросит.

Мария побледнела, крепче сжала половник и коротко кивнула. По глазам было видно, что топор из рук мужа она вырвет лично, если понадобится. Иногда жена пациента — лучший помощник доктора.

— Я передам и все проконтролирую, Сергей Николаевич, — заверила она меня тревожным голосом. — Спасибо вам.

Присев за дальний стол, у окна, я выглянул наружу. Окно выходило на больничный двор — пустой, с одиноким тополем и забетонированной площадкой для скорых.

Через пять минут напротив сел врач-анестезиолог Николай Борисович — в расстегнутом халате, с такой же котлетой и таким же мутным компотом. Мы молча кивнули друг другу. В больничных столовых не принято разговаривать первые три–четыре минуты: люди едят, а еда — дело серьезное, особенно когда до следующего перерыва может пройти шесть часов, а может и десять.

Николай Борисович доел котлету, вытер рот бумажной салфеткой и только тогда заговорил:

— Борьку видел, Сергей?

— Видел. Чистые легкие, температура в норме, аппетит появился. Через три–четыре дня выпишу.

— Хорошо. — Он помолчал, вращая стакан с компотом. — А ты знаешь, что завтра собрание?

Я посмотрел на него, и он ответил спокойным, но чуть усталым взглядом.

— Слышал, — кивнул я. — Чепайкин?

— Чепайкин, — подтвердил Николай Борисович. — И не только. Бабы из регистратуры, Лида, Фролова. Весь район гудит, Сергей Николаевич. Двести с лишним подписей, говорят. Что ты думаешь?

— Думаю, что мне от этого собрания ни жарко, ни холодно. Александра Ивановна решит, как решит, и двести подписей для нее — что комариный укус.

— Может, и укус, — согласился Николай Борисович. — Только комар, знаешь, если в ухо залетел — спать не дает. А над ней еще министерство. И район.

Он допил компот, поставил стакан и поднялся.

— Я тебе так скажу, Сергей. Я в этой больнице двадцать два года. Ачикова помню интерном — он за мной хвостом ходил, инструменты ронял, однажды физраствор с лидокаином перепутал, хорошо, что вовремя заметили. И Александру Ивановну помню молодой — толковая была. Злая, но толковая. А потом обозлилась на весь мир и перестала врачевать, стала администрировать. Это, Сергей Николаевич, две разные профессии. К тому же… власть, она людей портит.

Он забрал поднос и ушел к мойке. Я же, раздумывая над его словами, обратил внимание, что за соседним столом две санитарки тихо обсуждают завтрашнее собрание.

— Говорят, в администрации в большом зале соберутся, — доносился шепот. — Придут все.

— А Сашуля знает?

— Знает. Вчера Лиде звонила и орала так, что та до сих пор вся трясется.

Я доел рассольник, убрал поднос и вышел. По коридору быстро шла Фролова с охапкой стерильного белья. Увидела меня, вспыхнула, кивнула коротко и пошла дальше.

После обеда день потянулся несколько тоскливо. Пара перевязок, заполнение карт, короткий обход. Телефон молчал, Система не тревожила, и я уже дописывал последнюю выписку, всерьез подумывая о чае, когда вселенная решила, что хватит Сереге прохлаждаться, давно не подкидывали ему проблем.

Экстренного привезли в половине пятого.

— Сергей Николаевич! — В кабинет влетела паникующая Лида. — В приемном острый живот. Мужчину привезли из Шиньши, на «буханке». Состояние тяжелое.

Я отложил ручку и рванул за ней.

В приемном пахло бедой — холодным потом, сигаретным дымом, навозом с резиновых сапог, которые никто не снял, и чем-то металлическим. Там на каталке лежал крупный, жилистый мужчина лет сорока. Лицо его было бледным до серости, со лба катился липкий пот, а мутные глаза жмурились от боли. Рядом стояла женщина — тоже крупная, в наспех накинутом пуховике поверх домашнего халата.

— Ринат Хабибуллин, сорок два года, — быстро доложила Лида по дороге. — Работал с болью в паху несколько дней, думал — потянул. Сегодня поднял мешок с комбикормом и ощутил острую боль, упал. Доставлен родственниками.

Я подошел к каталке.

— Ринат, меня зовут Сергей Николаевич, я хирург. Покажите, где болит.

Он, не открывая глаз, ткнул рукой в правую паховую область. Живот был напряжен, с выраженной защитной реакцией, но еще не доскообразный, как при разлитом перитоните, что указывало на выраженное раздражение брюшины. При пальпации правой подвздошной области проявлялись резкая болезненность и мышечный дефанс, то есть непроизвольное защитное напряжение мышц.

Я осторожно прощупал паховый канал и нашел то, что искал: плотное, невправимое выпячивание — грыжевое содержимое не возвращалось обратно в брюшную полость. Оно было болезненным при надавливании и без кашлевого толчка (при кашле грыжа не увеличивалась, что говорило о ее ущемлении). Кожа над выпячиванием была слегка гиперемирована — покраснение указывало на начинающееся воспаление.