Нину Павловну — худенькую женщину шестидесяти двух лет с артериальной гипертензией второй степени — я принял за двадцать минут. Система подтвердила: давление сто пятьдесят восемь на девяносто пять, гипертрофия левого желудочка, начальная ретинопатия. Анамнез стандартный для моркинского контингента: гипертония десять лет, препараты принимает «когда давит», забывает чаще, чем помнит, солит щи «как мама учила», а мама, судя по всему, учила так, что хватило бы на засолку огурцов в промышленных масштабах.

Скорректировав терапию, я объяснил про соль, про регулярность приема таблеток, про дневник давления. Нина Павловна кивала, но казалось, что она просто формально соглашается, чтобы побыстрее уйти и продолжить жить по-своему. Впрочем, посмотрим.

Подростка — пятнадцатилетнего Дениса с угревой сыпью, притащенного за руку хмурой мамой, — я отпустил с рекомендацией сдать общий анализ крови и направлением к дерматологу в Йошкар-Олу.

Система, впрочем, подсказала кое-что поинтереснее: у Дениса повышенный инсулин натощак и начальная инсулинорезистентность — и это в пятнадцать-то лет! Я объяснил обоим связь между ежедневными чипсами, газировкой и тем, что происходит у парня на лице, а заодно и внутри — про инсулин, про печень, про то, к чему это приведет к тридцати годам, если не остановиться сейчас. И то срочно.

Мама побледнела и многозначительно покосилась на сына, а тот хмуро уставился в пол. Кажется, дошло. Хотя бы до одного из двоих.

Дедок, как и предсказывала Лариса Степановна, действительно зашел погреться. Я измерил ему давление — сто тридцать на восемьдесят, отлично для его лет — и отпустил с миром. Он ушел довольный, прихватив с Ларисиного блюдца последнюю «Коровку» и простой карандаш со стола.

На этом утренний прием закончился. Я перехватил пустой черный чай в ординаторской и поднялся на второй этаж.

К Борьке я шел с легким сердцем — и, к счастью, не ошибся.

Детская палата располагалась в конце коридора, где линолеум был чуть поновее, а на стенах кто-то нарисовал Чебурашку и Крокодила Гену — облупившихся, но вполне узнаваемых. Впрочем, в Моркинской ЦРБ все было облупившимся, так что Чебурашка вписывался в общую стилистику идеально.

Борька сидел в кровати, подоткнув под спину подушку, и листал растрепанную книжку с яркими картинками. На развороте красовался пятнистый жираф, величественно глядящий в нарисованную африканскую даль. До Африки от Морков далековато, но мальчишке ведь не запрещено мечтать.

Увидев меня, он поднял голову и улыбнулся — настоящей, живой улыбкой, а не той бледной гримаской, которую я видел в палате интенсивной терапии. Я на секунду замер в дверях, потому что этот мальчик не имел ничего общего с тем синюшным, задыхающимся ребенком, которого мы на скорой привезли из Чукши. Щеки порозовели, глаза стали любопытными и живыми, как и полагалось пятилетнему человеку, у которого впереди целая жизнь, а ключицы уже не торчали, как ребра лодки на мели.

— Селгей Николаиц! — выпалил он.

— Здорово, Борь, — сказал я, присаживаясь на край кровати.

Борька послушно выпрямился.

— Ну, давай, показывай.

Достав стетоскоп, я согрел мембрану в ладони и приложил к худенькой спине.

— Дыши глубоко. Еще раз. Теперь не дыши.

Все было хорошо: обычное, равномерное дыхание с обеих сторон, без посторонних шумов в легких. При простукивании грудной клетки звук оставался чистым, что говорило об отсутствии жидкости, уплотнений или других патологий. Дренаж сняли три дня назад, температура держалась в норме вторые сутки, и вся эта картина грела мне душу. Пацан явно шел на поправку.

Диагностика завершена.

Объект: Борис Богачев, 5 лет.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 88, АД 100/65, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— Остаточные явления перенесенной эмпиемы плевры (стадия разрешения).

— Дефицит массы тела (умеренный).

Дефицит массы тела — это, конечно, мягко сказано. Борька по-прежнему был худющим, как воробей после зимы, но хотя бы уже не тем полупрозрачным скелетиком, которого я впервые увидел в Чукше.

— Легкие чистые, — сообщил я ему тем тоном, каким обычно разговаривал со взрослыми пациентами. Дети чувствуют разницу между сюсюканьем и нормальным человеческим разговором и уважают второе.

— Темпелатула? — переспросил Борька, старательно повторяя взрослое слово.

— Температура, — сказал я. — Сколько сегодня утром намерили?

— Тлидцать сесть и пять! — доложил он с гордостью отличника, сдающего экзамен.

— Отлично. А ешь как?

— Касу ем, — с достоинством сказал Борька. Он помолчал, честно борясь с собой, но все же пожаловался: — И суп. Только суп невкусный.

Борька скривился с таким выражением, что я едва удержался от смеха.

— Суп — это лекарство, — рассудительно сказал я. — Невкусное, зато полезное. Ты когда-нибудь видел вкусное лекарство?

Борька задумался, а затем покачал головой.

— Вот именно. Поэтому ешь и не жалуйся, договорились?

Он кивнул без особого энтузиазма, повозил пальцем по одеялу, потом вдруг оживился:

— Селгей Николаиц, а Пивасик… как он?

Я усмехнулся. Они виделись всего один раз, но Борьке хватило. С тех пор, судя по рассказам медсестер, Борька поминал попугая по десять раз на дню.

— Пивасик вернулся, — сказал я.

Понизив голос, я воровато зыркнул на дверь, будто сообщал государственную тайну:

— Сбежал от меня, представляешь? Но потом вернулся. Сидит дома и обзывает моего котенка.

Борькины глаза распахнулись.

— У тебя есть котенок?

— Есть. Зовут Валера. — Наклонившись ближе, я понизил голос: — Полосатый, наглый и с мордой жулика. И знаешь, что Пивасик с ним делает?

Борька замотал головой.

— Садится ему на голову, — сказал я. — А Валера терпит, потому что боится. Сидит и терпит.

Борька негромко, но от души рассмеялся.

— А когда я его увизу? — нетерпеливо спросил он.

— Когда выпишешься — приходи, — пообещал я. — Познакомлю и с Валерой, и с Пивасиком. Только мне от тебя помощь нужна.

— Какая?

— Пивасика надо воспитывать, — сказал я заговорщицким шепотом. — Он ругается. Обзывает Валеру сусликом. Кричит: «Семки гони!» Ты представляешь это безобразие? Ну откуда у Валеры семки?

— Пледставляю, — подтвердил Борька и серьезно нахмурился.

— Так вот, мне нужен помощник, который научит Пивасика хорошим словам. Стишкам каким-нибудь. Но для этого ты должен быть сильным и здоровым, иначе он тебя слушаться не будет. Договорились?

— Договолились!

— Тогда слушай сюда, — сказал я и достал из кармана блокнот.

Написав инструкцию крупными печатными буквами, чтобы медсестры могли ему прочитать, я принялся объяснять устно:

— Когда выпишешься, будешь каждый день надувать воздушные шарики.

— Салики? — его глаза восторженно округлились.

— Три штуки в день. Это специальная гимнастика для легких, чтобы они снова стали сильными.

— А какого цвета надо салики? — задал несомненно самый важный вопрос Борька.

Я еле сдержал смех и на полном серьезе ответил:

— Можно любого. Но если будут желтые — то это лучше всего. Хотя и красные хорошо. Но только чтобы не синие. Синие — только в самом крайнем случае. Если желтых не будет. Ты понял?

Борька кивнул головой, мол, понял. А я продолжил:

— А еще будешь гулять: сначала десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать — каждый день чуть-чуть побольше. И есть как следует: яйца, творог, курицу. Тебе надо окрепнуть, иначе как Пивасика на руке удержишь?

— Я сильный! — заявил Борька, хотя тонкая ручонка, сжимающая книжку, говорила об обратном.

— А станешь еще сильнее, — пообещал я. — Если будешь слушаться.

Потом я посмотрел на него и серьезно сказал:

— Выпишем тебя через три–четыре дня, так что таблетки допьешь дома. А через неделю придешь ко мне на осмотр. Все понял, Борис Иванович?