Но он был. Развод.

И ребенок, которого я родила одна.

Наконец посадка. Мама уже ушла, перекрестила нас на прощание, сказала “с Богом”, наказала позвонить, как только долетим.

Артём купил нам места в бизнес-классе, хотя это никак не облегчает заботу об Игорьке, который раскапризничался и куксится, недовольный отсутствием привычного комфорта и рутины.

Понимаю, перелет — это стресс для такого малыша, не то что для дочери, которая всё это воспринимает как одно большое приключение.

— Мама, как тут красиво! — Лера в восторге, оглядывается, она, как и я, никогда не летала бизнесом, ей всё тут интересно.

Кресла тут и правда больше по размеру, выглядит всё, по сравнению с обычным салоном, круче и комфортнее. Вроде бы и кормят тут лучше.

Гашу в себе всплеск благодарности к Артёму, который взялся из ниоткуда.

Какая благодарность? Это его дети, он обязан позаботиться о безопасном и комфортном перелете для них, а учитывая, как он мало им давал в последнее время, так и вовсе не стоит думать о том, чтобы поставить ему памятник!

Рассаживаемся на своих местах, ребенка я держу на коленях — таковы правила.

Стюардесса объяснила, что есть специальная люлька на креплении, туда можно положить малыша, но это у мест рядом с кабиной, там сидят другие пассажиры, если мне нужно, она может попросить их поменяться. Я благодарю ее за помощь, но отказываюсь от пересадки — пока предпочитаю держать его рядом.

Лера суетливо крутится возле иллюминатора, счастливая оттого, что ее ждет.

Самолет плавно скользит шасси по взлетной полосе и спустя какое-то время отрывается от земли, мягко звучит голос командира судна, вещающего из динамика с приветственной речью, а по салону принимается фланировать стюардесса.

— Напитки? Сок, вода, может, шампанское? — предлагает девушка с милой улыбкой, в ответ я качаю головой, кивая на ребенка, которого кормлю грудью.

— Мне нельзя шампанское. Воды, пожалуйста, если можно.

— Конечно. А что для вас? — обращается она на “вы” к Лере, отчего та сначала недоумевает, а потом расплывается в улыбке и откидывается на кресло, как особа королевской крови, голос приобретает потешную манерность:

— А мне, пожалуй, сока.

За ней так забавно наблюдать, за ее игрой, видеть ее улыбчивую мордашку маленькой актрисы — всё это поднимает настроение.

Мы со стюардессой переглядываемся с улыбками.

— У нас есть детское шампанское, если хотите, принесу.

— А у вас Новый год? — удивляется Лера, выпрямляясь на кресле.

— Нет, но шампанское есть.

— Тогда я буду. Мамочка, можно?

— Конечно можно.

Приносят шампанское в настоящем бокале, Лера с восторгом рассматривает пузырьки, а я, изловчившись и делая это незаметно, кормлю Игорька, даю ему грудь, прикрывая пеленкой.

Мне комфортно, ему тоже, всё прикрыто, и никто не обращает на меня внимания, не смотрит в нашу сторону, так что ребенок спокойно засыпает, и я надеюсь, что надолго, потому что наслышана об этих историях о том, как пассажиры обычно недовольны криками грудных детей в салоне.

Конечно, можно уже заканчивать кормление моего малыша, и я задумывалась об этом.

Леру я кормила до года, Василиску тоже, и отлучение от груди прошло как-то само собой.

Мальчики, правда, другие, от груди их отучить сложнее, да и мне, если честно, так нравится это единение с ребенком.

Пока он зависит от тебя, всё так сложно, но одновременно и просто!

Главное — вовремя выполнить его потребности: накормить, успокоить, переодеть, усыпить… И малыш доволен!

Ему же что важнее всего? Чтобы мама была рядом.

Ему мама не надоедает. Она всегда нужна, он ее обожает, не может без нее.

А вот когда ребенок вырастает, мама становится нужна всё меньше и меньше.

В случае со старшей дочерью — я стала будто и не нужна вовсе.

Настроение портится, как происходит каждый раз, когда я думаю об этом.

— Спит? — Лера заглядывает в личико малыша, который беззаботно уснул.

Я киваю, а она смотрит грустно, прикладывает к уху ладошку.

— Мам, у меня в ушках давит.

— Это из-за высоты, пусён, давай я тебе дам конфетку, пососешь, станет лучше. Нужно глотать слюнку, тогда не будет больно.

— Правда? — восторженно спрашивает она, разворачивая конфетку, и сует ее в рот.

Такая счастливая, будто я открыла ей самый главный секрет вселенной, и эта детская, непосредственная радость сейчас, как и каждый раз, подпитывает меня и залечивает рану, нанесенную Василисой.

Рану, которая никак не заживает.

Проходят месяцы, но я никак не могу забыть, как меня ранили муж и старшая дочь.

Снова вспоминаю, как дочка ушла в глухую оборону и не шла на контакт, как Артём умолял простить, одуматься, не подавать на развод.

Я была тверда. Ничего не могло меня остановить.

Ни моя беременность, ни его мольбы, ни доводы разума.

Я не смогла бы простить измену ни за что в жизни!

А если бы и простила… ну, вдруг… То уже никогда бы не смогла доверять!

Женщин вокруг Артёма всегда было немало, и оно и понятно — высокий, мускулистый, крепкий мужчина, еще и обеспеченный.

Ну и что, что женатый? В наше время это мало кого останавливает.

— Я тебя прошу, не совершай глупость, о которой будешь жалеть всю жизнь. Не рушь семью.

— Я не буду жалеть, и это ты разрушил семью.

Такие разговоры велись у нас уже два дня.

Меня тошнило, Артём то смотрел взглядом побитой собаки, то бушевал, то пытался направить меня на “путь истинный”.

В итоге это всё довело меня до больницы. Я в обморок упала. Гипертонус. Врач сразу сказал — надо лечь на сохранение. Я не спорила.

Артём, конечно же, пришел, притащил вещи, продукты, и опять этот умоляющий взгляд.

— Пожалуйста, давай нормально поговорим, у меня там реально ничего не было. Один… один поцелуй…

Голос стал прерывистым, он и взгляд отвел. Я видела, что ему сейчас стыдно. Что он жалеет.

Но тогда! Тогда-то он наслаждался! Он ее хотел. ЕЕ. Не меня!

Что было бы, не зайди я в тот кабинет?! Думать противно!

— Один поцелуй… — протянула я с горечью. — А что было до него? Ты о ней думал, ты о ней мечтал. Это предательство, Артём, понимаешь? Зачем у меня просил ребенка тогда? — Я всё никак не могла решить эту дилемму.

— Я хочу ребенка, хочу, Снежана… Я не хочу тебя терять, вас терять. Дай нам время. Я докажу, что она ничего не значит.

— Поздно, Артём, ты уже потерял. И время тут не поможет.

Я отвернулась, слезы потекли по щекам, увлажняя подушку.

Он молча сопел, но в итоге ушел, понял, что бесполезно со мной сейчас разговаривать.

Почувствовала движение рядом, кто-то сел на край постели.

Я повернулась и увидела женщину с добрыми глазами, крупную, полную, но молодую.

— Муж, да? — на дверь кивнула. — Налево пошел?

У меня не было злости на то, что она лезет не в свое дело. Совсем незнакомая девушка — казалось бы, я не должна была с ней на такие личные темы разговаривать. Но столько в ее глазах было мудрости, сочувствия и понимания, что я не выдержала.

Призналась.

— Застала его с молодой тренершей дочери.

Она вздохнула и закатила глаза.

— Сколько ему? Лет сорок?

Я опять кивнула, а она махнула рукой.

— Их в сорок всех несет. Мой тоже гульнул. С подругой на свадьбе. По пьяни. Но ничего, ребенок всё исправит.

Она погладила живот, и в глазах не было ни боли, ни тоски.

Я тогда удивилась и просто села на постели, вытирая слезы.

— И ты…

— Я, Катя, кстати, — улыбнулась она. — А ты Снежана, да?

Мне стало неловко, что она слышала весь наш разговор с мужем, раз имя знает, но я отбросила стеснение, потому что разговор был мне крайне важен. И нужен. От этой молодой женщины веяло мудростью, а глаза были очень взрослыми.

— Снежана. И как ты… ты простила?

— Простила. У нас дом, дети, у меня близнецы, мальчики, и вот, еще один будет. А у тебя?