— Как же вы работаете руководителем, если такое для вас неожиданность? — с вызовом спрашивает Снежана.

— Видимо, плохо работаю, признаю. Но я всё-таки очень настаиваю, чтобы вы меня выслушали. Я не буду оправдываться, обещаю. Но я могу предоставить факты…

— Какие факты? Режим питания, навязанный тренером вашего клуба, вследствие которого организм моего ребенка подвергался буквально истязаниям, приведшим к травме? — Я вижу, что она начинает закипать, раздражаться всё сильнее.

— Снежана Игоревна…

— Доктор дал мне результаты анализов. Нарушен обмен веществ, жуткий дефицит витаминов, микроэлементов… Вы знаете, что бывает с человеком при недостатке кальция и натрия?

— Снежана И…

Жена перебивает его, глаза у нее сверкают праведным гневом.

— Не знаете? Я могу рассказать. Микроэлементы отвечают за работу сердца, понимаете? Сердца! А если бы она не просто упала? Если бы у нее сердце остановилось.

— Снежана Игоревна, простите, вы преувеличиваете… — А вот это заслуженный тренер сказал зря.

— Я преуменьшаю! И не собираюсь общаться с вами, если вы будете разговаривать в подобном тоне!

— Извините, но я… Я не снимаю с себя ответственности. И я готов ответить по всей букве закона, я просто хочу, чтобы между нами был нормальный диалог.

— Его не будет. Вы мне ребенка угробили.

— Снежана Игоревна.

Она больше не слушает, быстро идет вперед по коридору, к выходу из здания.

Мы с Пожарским переглядываемся.

— Я вас предупреждал, что не стоит так действовать, — говорю ему, чувствуя, как и во мне горит раздражение.

— Простите, но я должен был хоть попытаться. Поймите, моя репутация мне дорога, и я… Я на самом деле виноват, что допустил подобное в своем клубе. Но я не готов терять всё из-за какой-то… Из-за амбициозной стервы, которая не знала, на ком отыграться.

Он чертыхается.

— Вот же… Меня предупреждали, чтобы я с ней не связывался.

— Вы про Аделину?

— А про кого? Но я ее взял исключительно из-за вашей девочки. Василиса на самом деле очень одаренная спортсменка. Вам повезло с первыми тренерами, у неё шикарное скольжение. Знаете, сейчас у многих школ проблемы с техникой. Всех интересуют только прыжки, только триксель, только четверные. Прыгать, прыгать, прыгать… При этом забывают, что основа фигурного катания — это скольжение, это правильные ребра на прыжках. Даже недокрут могут пропустить, закрыть глаза на галку — это сейчас в порядке вещей, но неправильное ребро на прыжке — за это оценку точно снизят. У вашей девочки скольжение почти идеальное, она вторая Алёна Косторная, если мы говорим именно о технике, нет, даже о культуре скольжения. Это ее суперсила, скажем так. Прыжки тоже, несомненно, они высокие, с большим потенциалом, докрученные.

Слушаю тренера, гордость, конечно, берет за дочь. И в то же время вопросов всё больше.

— Если девочка такая способная, при чем тут Аделина? Взяли бы ее, и всё.

— А я разве вам не говорил? Василиса сама сказала, что перейдет к нам только с тренером. Это было ее условие. И еще… Она тогда сказала, что Аделина — ее мама.

— В смысле? — Вот тут у меня шок, потому что это я слышу впервые.

— Да, мы тоже удивились. Аделина не может быть мамой, ну… Даже по возрасту, не в четырнадцать же она родила? Девочка поделилась, мол, с настоящей мамой контакта нет, папа развелся и женится на Аделине. Собственно… вот.

— Ясно. А у папы, то есть у меня, спросить недосуг было?

— Извините, но кто я такой, чтобы лезть в личные дела родителей спортсменов?

— Тем не менее вы в них влезли, услышав всю эту историю из уст тринадцатилетней, на тот момент, девочки.

— Ну, Аделина не отрицала… — пожимает плечами Роман.

— Ясно, какой-то бред, короче. Эта малолетняя хищница всех развела, а мы и уши развесили…

Усмехаюсь, чувствуя ощутимый укол в сердце.

— Извините, Роман Дмитриевич, сейчас не самый лучший момент был для разговора с моей женой, бывшей женой. Сами понимаете… Да и у меня, честно говоря, несмотря на мое хорошее к вам отношение, вопросов много.

— Я понимаю. И хочу еще раз сказать, что буду на вашей стороне, даже если вы пойдете с обвинениями не только против Аделины, но и против клуба и против меня лично. Я всегда старался быть на стороне спортсменов. И в этой ситуации тоже…

— Спасибо, я понимаю.

— Выгораживать никого точно не буду.

— Я думаю, надо поговорить в другой раз, в более спокойной обстановке, сейчас, извините, я хотел бы догнать жену, поговорить, тоже не хочу, чтобы она дров наломала.

— Я вас понимаю. Не задерживаю.

— Я могу с вашего разрешения навестить Василису?

— Лучше не сегодня.

— Понял, что ж…

Мы обмениваемся рукопожатиями и оба спешим к выходу.

Мне удается поймать Снежану когда она уже почти садится в такси.

— Подожди… — Тоже ныряю в машину.

— В чем дело, Артём? Ты что?

— Я могу сам тебя отвезти.

— Меня уже везет такси. Поедемте, — это она говорит водителю.

— Снеж, послушай…

— Наслушалась.

— Куда ты собралась?

— К адвокату.

— Прекрасно, поедем к моему.

— Артём. — Она смотрит с вызовом. — Я тебе каждый раз должна прописные истины объяснять? Мы развелись. Ничего твоего, кроме алиментов на детей, мне не надо. Ни помощи, ни адвокатов. Я научилась сама во всем разбираться, спасибо, в этом ты мне помог.

— В смысле?

— В коромысле, Сосновский. Ты меня бросил. Я теперь со всеми проблемами разбираюсь сама. И знаешь — прекрасно получается. Даже кран могу починить — у меня есть телефон сантехника!

— Снеж… Послушай, пожалуйста, просто послушай, это важно! Для нас, для Василисы, для ее будущего…

— Для ее будущего ей важно правильно питаться и лечиться. И тут уже не в фигурном катании дело, а в том, как бы нашего ребенка на инвалидность не посадили…

— О чем ты говоришь?

— О том, что вижу! Нервная анорексия, слышал такое слово? Истощение организма! Довели…

Она закрывает рот рукой и начинает плакать, я ловлю в зеркале сочувствующий взгляд водителя.

— Никогда себе этого не прощу…

— Снежка…

— Как я могла ее отпустить? Бросить? Я… я…

Двигаюсь к ней, притягиваю к себе, понимая, что могу нарваться на грубость, что она может оттолкнуть.

Но Снежана не отталкивает. Наоборот, утыкается мне в грудь…

— Я так устала быть сильной…

Я это понимаю.

И я должен сделать всё, чтобы ей больше не нужно было демонстрировать силу.

Снежана

— Я так устала быть сильной…

Сама не замечаю, как из меня вырываются эти слова. Хриплый полустон, признание, которое идет из самого нутра, а высказанное — звучит как призыв.

Призыв для Артёма откликнуться, кинуться мне на помощь.

Обнять, прижать к себе, закрыть собой, защитить.

Он же всегда так и делал: был несокрушимой стеной.

И я сейчас черпаю в нем силу, поддержку, подзаряжаюсь.

Вместе мы были сильнее, мы были командой. А теперь…

А теперь это руки изменника, предателя, человека, который предал.

Которому я попросту не верю.

— Снежа… стой… — Он чувствует, что я окаменела, понимает, что я отстраняюсь. Что поддержку я его приняла из минутной слабости.

Но эта минута закончилась, и я снова сама по себе, а он — отдельно.

— Не надо, Артём, — голос хриплый, на выдохе.

И я сама не знаю, что именно не надо.

Обнимать меня?

Говорить таким нежным, проникновенным голосом мое имя, так, как может только он?

Смотреть этим пронизывающим до самого нутра взглядом, который умоляет простить, вернуться, дать шанс?

Ему и говорить ничего не надо.

Я просто знаю, чего он хочет. Я на самом деле хорошо знаю Артёма, хоть мне и пришлось выяснить, что есть в нем темные стороны, о которых я не подозревала.

Что он способен совершить поступки, которые не красят мужчину и отца.

Стал ли он от этого хуже?