— Люблю тебя, так сильно… Умирал без тебя. С ума сходил. Представлял, что ты можешь там быть не одна… нет, не так. Представлял тебя беременную, и волком выть хотелось. Что не рядом. Не со мной. Что я не могу трогать, ласкать, любить. Прости меня, Снежа, прости…

— Люби меня, сейчас… просто люби…

— Сейчас? Всегда! Слышишь? Всегда!

Мы засыпаем утомленные только к середине ночи. Игорёк капризничает, я переношу его к нам.

Сам не сразу могу заснуть. Разглядываю сына.

Дурак я. Непроходимый дурак.

И не потому, что клюнул на молодую хищницу. Нет.

Потому что отказался от борьбы так быстро.

Думал, дам Снеже свободу, дам ей одуматься, оценить всё, понять.

На самом деле сильнее ее обидел. Оттолкнул сам.

Идиот.

Надо было костьми лечь.

Забрать их сюда сразу. Или… или не уезжать.

Да, Василисе нужно было тренироваться, но она могла остаться и в родном городе. В конце концов, десятки спортсменов ездят на мастер-классы, при этом живут в своих семьях.

Можно было как-то решить.

Но на меня давили со всех сторон.

И я сдался.

Предал мою семью.

Мою любимую.

Утро.

Просыпаюсь бодрый и раньше всех.

Нет, Игорёха тоже со мной.

Подмигиваю ему, поднимаю.

— Давай не будем будить мамочку.

Мы умываемся и идем на кухню, варю кашу, делаю омлет — сам научился уже всему, пока тут жил. Да и умел, собственно. Просто Снежа всегда меня баловала.

Проходит примерно полчаса, она спускается. И по ее лицу я вижу, что-то не так.

— Что случилось?

Снежа пожимает плечами, но я вижу боль в ее глазах.

— Что?

— Ничего… — голос хриплый.

— Снежан, пожалуйста…

— Сам поднимись в свою спальню и посмотри. Я случайно открыла шкаф в гардеробной, я перепутала, и…

Черт? Да что там такое?

Поднимаюсь, передав ей сына.

Смотрю.

Вот же…

На моей полке красиво уложено роскошное женское белье…

Снежана

Утыкаюсь лицом в сладко пахнущую макушку сына.

Мне нужна опора. Опора в этом вновь перевернувшемся мире.

Где еще несколько минут назад началось что-то выстраиваться…

И снова всё рухнуло.

Это белье. Пошлое, черное с кружевами, фривольное.

Что оно, черт побери, делало на полке в гардеробное мужа?!

Оно чье? Аделины?

Тошнит. Мерзко. Противно. Выворачивает.

Я не могу дышать. Задыхаюсь от фантомного запаха, который преследует.

Запаха, будто где-то что-то гниет.

Самое интересное, что слез нет. И шока как такового тоже.

Я зла, просто чертовски зла! И словно бы знала, что так и будет!

Наше счастье с Артёмом — призрачный мираж, который поманил собой и исчез. А вместо него оказалась жестокая реальность, в которой есть такие вот следы посторонней женщины!

— Ма… — меня возвращают в реальность умильные звуки сыночка.

Он извивается на руках и просится на пол.

Отпускаю. Игорёк хватает любимую игрушку.

Артём возвращается. Слышу его шаги и замираю.

Делаю несколько вдохов, чтобы взять себя в руки.

Не покажу ему ни за что, насколько меня разбила эта находка!

— Так ты из-за этого разозлилась? — Он держит в руке злосчастный комплект, который держится на маленькой пластиковой вешалке.

— Артём… Я не хочу это обсуждать!

Смотрю на него с укором. Внутри ядерная бомба взрывается.

Он думает, мне приятно это обсуждать?

Смотрю на него, а он… улыбается? И не виновато, нет, а широко, радостно.

Что происходит?

— Сюрприз, как я понимаю, не удался.

— Сюрприз? Какой еще сюрприз?

Тут до меня начинает медленно доходить, что именно я нашла.

Не использованное белье, а новое, еще никем не надетое.

— Ты что, правда подумала… нет, Снеж, ты правда меня считаешь таким?

— А что я должна была подумать?

— Может быть то, что есть на самом деле? Что это подарок тебе. Тебе!

Улыбка с лица Артёма слетает, он хмурится и смотрит так, будто проникает взглядом прямо в душу.

— Хотя я понимаю, заслужил, — выдает с горьким поражением, сжимая в кулаке тонкое кружево, а потом решительно шагает ко мне. — Только ты зря так, родная, я бы ни за что не позволил, чтобы ты нашла в нашей квартире, где есть наши дети, что-то подобное.

Останавливается напротив и не спускает с меня взгляда.

— Ты мне веришь?

Вопрос на пять с плюсом. Перевожу взгляд на белье, из-за которого сыр-бор. Грустно становится. Страшно. Неужели теперь так будет всегда? Всегда грозовым облаком над нами будет висеть эта Аделина? То, что она сделала. То, что я увидела в том кабинете. То, что вообще было.

Я буду подозревать Артёма, доверия не будет, будут постоянные придирки и попытки выяснить, где он, объяснить себе его задержки.

Прикрываю глаза, стараясь избавиться от этой картины будущего.

Я не хочу так! Не хочу жить так! Не хочу быть такой женщиной, неспособной отпустить прошлое. Подозрительной, ревнивой, не хочу!

— Черт…

Он так и не дожидается моего ответа. Сгребает меня в охапку и целует.

Сначала просто в губы, одним касанием, а потом… потом со всей страстью, будто что-то доказывает. Себе. Мне. Нам. Скрепляет нас.

Не могу не отзываться. Это сильнее меня.

Он держит мое лицо в ладонях, подушечки пальцев гладят кожу.

В его глазах столько нежности, надежды, веры. Веры в нас.

Что я только тонко всхлипываю и прячусь в его сильных объятиях.

Чувствую, как Артём целует меня в макушку.

— Глупая ты моя, правда подумала, что я… черт… Надо было сразу тебе подарить этот чертов комплект! — выдает в сердцах, снова отодвигает меня от меня. Наши взгляды встречаются. — Говори мне всё, слышишь? Всё, что тебя беспокоит, говори. Если что-то покажется странным, если я сделаю что-то не так, не молчи, родная, поняла меня?

— И ты, ты тоже, — повторяю сквозь ком, застрявший в горле, — не надо ничего скрывать.

— Не буду. Только правда. Всегда только правда. Главное — ты знай, что я тебя больше никуда не отпущу. Даже не надейся.

Не отпустит.

А хочу ли я уже делать шаг назад, от него?

Хочу ли снова быть порознь, ведь вместе — даже с пониманием, что случай, как сегодня, может повториться, что впереди могут быть невзгоды, может произойти что угодно, — вместе всё равно лучше.

И это “лучше” совсем не отражает сути вещей.

Как будто речь идет о сравнении моей жизни с Артёмом и без него.

А речь ведь не об этом. Вообще не об этом.

Речь о том, что жизни без него и нет, жизнь эта какая-то однобокая.

Наполовину.

Ведь я старалась быть стойкой, сильной и гордой.

А сама всё равно в глубине души ждала, что всё вернется.

Что весь кошмар с Аделиной и Василисой останется в прошлом.

И снова будет наша большая семья. Снова вместе.

Я думаю об этом по дороге в больницу. Еду к дочери.

Артём остался дома, шепнул мне на прощание, что мечтает увидеть меня в подаренном комплекте, я краснею, вспоминая эти его слова. Вспоминая ночь. Но гоню эти мысли. Сейчас по дороге я решаю сделать кое-что важное.

Откладывать больше нельзя. Трусить. Надеяться, что этого не существует.

Дневник дочери — он настоящий, он передо мной, она доверила мне свои чувства, переживания, дала его прочитать в знак извинения.

И мне важно узнать, что она проживала эти месяцы.

Собираюсь с духом, открываю первую страницу.

Почерк у дочери мелкий, убористый, порой неразборчивый.

Раньше был лучше, а когда испортился, учителя часто снижали ей оценки за неаккуратность. Она скатилась на тройки. Мне обидно было, ведь моя девочка была способна на большее, да и никогда глупой не была.

Конечно, я пыталась ее вразумить.

— Мам, что ты хочешь? Это же не двойка! Тройка — нормальная оценка! И вообще, какая разница, как я учусь? Главное же — тренировки!

Она тогда начала быстро взрослеть, разговаривала со мной на равных, а порой — даже как-то снисходительно, как умеют только подростки. Словно знают получше, чем старые глупые родители.