Завернув за угол, он оказался на более тихой улице, где дома стояли ближе друг к другу, а окна светились теплым неярким, домашним светом. Здесь, казалось, жизнь текла более размеренно, вдали от городской суеты. Вот в одном из окон молодая женщина читает книгу при свете керосиновой лампы, а в другом — семья собралась за ужином, их силуэты мелькали за занавесками. Эти картины вызывали чувство умиротворения и легкой грусти.
Он вдруг пожалел что так и не может почувствовать себя частью этого большого, живого мира. И одновременно внутри него зажглась вдруг какая -то по особому теплая мысль -он ведь реально может улучшить жизнь этих людей и весь этот мир! Знать бы только — как⁈
Сергей брел — ведомый обрывками памяти Сурова — и как бы заново оживали в нем городские пейзажи. И не забывал наблюдать и мотать на ус.
…Впереди него неспешно шли громко разговаривая двое солидных мужчин в шапках пирожком и пальто с мерлушковым воротником. Оба дебелые и откормленные как и положено купеческому сословию… Невольно Сергей прислушался к беседе -может услышит чего полезного?
— Я тут седьмой год живу -скажу — мало в каком городе народ такой набожный и приверженный к церкви… -говорил тот что постарше. Всякое дело -что скажем отправка судна, дом почать строить, да хоть съездить на ярмарку — никак без молебна…
— Так то оно так — Дормидонт Агеевич — возражал ему второй -да только раскольников тут много — да злые. Мужчины все почти свирепы не то что в делах каких — в разговорах. Знать раскольники все здесь; ну, им, знамо дело, и не по нутру наш брат православный. Подойди к нему, — как зверь етакой, готов кусить тебя, аспид сущий, так и норовит уязвить тебя словом… Есть и в них такие, душу готов отдать; ну а подвернулся не в час — облает. Слова путного не скажет, все с сердцем, так и рычит… — и перекрестился.
— Э- брат Варсонофий — тут метода нужна. Ты к людям прямо не лезь — а пообойдись с ними, да разузнай ево душу, так просто рубашку с себя скинет и отдаст тебе… Это в них есть, так уж в роду — самарское…
Попаданец сделал на всякий случай зарубку в памяти -лишних знаний не бывает…
Он много узнал между делом, пока осваивался тут. Например — что гороховый кисель о котором он слышал мельком и в свое время — это не какой то сладкий густой десерт -похожий на привычный кисель — а закуска из перемолотого, сваренного гороха, который остужали до полного застывания, резали кусками и потом подавали порциями, полив конопляным маслом. А пресловутые кислые щи -это не какие то прокисшие щи или скажем щи из кислой капусты а что-то вроде крепкого хлебного кваса — которым хорошо похмеляться и который закупоривали в бутылки наподобие шампанского.
Сергей продолжил путь выведший его к реке к Предтеченской улице, резко поднимавшуюся в гору, мощеную жигулевским булыжником и заканчивалась старинной церковью Иоанна Предтечи —улицы часто назывались по церквям к которым они вели — бывало и церковь снесут и другую поставят — а название все в честь исчезнувшего храма. Тут работал длинный и узкий Бурлацкий рынок, растянувшийся на целых три квартала вдоль Волги. Где-то виртуозно играла гармонь, продавцы и покупатели уже расходились… Дальше — вдоль крутого берега Самарки тянулись громадные хлебные амбары, откуда выращенное здешним крестьянским народом расходился по всему свету. Ну да — этот не особо большой город — один из главных центров торговли хлебом — связи его протянулись до Лондона и Александрии…
Как раз сейчас к пристани небольшой колесный буксирчик подвел солидную баржу, и грузчики как муравьи поволокли на нее кули хлеба. Слева от них в трюм парохода с игривым названием «Птичка» артель амбалов, загружала соду в бочках с надписью «Любимова и Сольвэ».
По серой воде плыл какой-то мусор — пронесло одинокую ноздреватую льдину…Волжская навигация уже уверено началась. К середине апреля река очищалась обычно ото льда — а вот зимой -снова выручила память прежнего Сергея — ледяной панцирь намерзал иногда чуть не в метр толщиной. У берега льдины вставали просто арктическими торосами и под ними образовывались длинные ледяные пещеры. Мальчишки убегали туда, строили крепости, и юные гимназисты играли с детьми мастеровых и рыбаков еще не чинясь классовыми и кастовыми различиями — хотя конечно бывали и битвы стенка на стенку… А когда в пещере разжигали костер зрелище было феерическое -огонь алмазно отражался от блестящих ледяных стен. Даже странно что никто на его памяти не погиб, провалившись в трещину или полынью. Хорошо, что родители об этой забаве не знали — даже матушка Сурова вполне бы одобрила порку…
Да — а ведь Павел Петрович никогда не порол маленького Сережу (правду сказать, Суров-младший и не был особым шалуном). Ставили в угол, ругали, лишали сладкого и даже сажали в темную кладовую — как говорил сам глава семейства по старозаветному — «ввергали в узилище». А вот бить -не били. Помнил ли батюшка семинарские розги или просто был добрым человеком?
Улицы, переулки, гармонь из-за палисадов…
…Ну вот и его дом — в сумерках подсвеченный огоньками керосиновой лампы на антресолях — там Елена конечно — учит свои науки или болтает с подружками.
Поздоровавшись с открывшей засов Мариной он разулся и повесил шинель с фуражкой на крюк.
Комнатных туфель отчего то в прихожей не оказалось и он прошел прямо в носках в комнату. Сполоснул руки под рукомойником -упс! — вода закончилась. Надо будет сказать чтоб дворник принес…
Зажег пару свечей в канделябре.
И зачем-то оглянувшись и проверив — заперта ли дверь, достал из ранца заветную тетрадку.
Вытащил карандаш и задумался.
В нее он время от времени писал мысли насчет будущего.
Для прогрессорских идей и вообще соображений насчет будущего была выбрана прошлогодняя тетрадь по немецкому, «Гимназиста 7го класса Сурова Сергея» согласно надписи на обложке. Она была заполнена лишь на несколько страниц…
Всякие «плюсквамперфекты» и «шрайбены» были безжалостно выдраны, а надпись заклеена все теми же розовыми облатками.
Теперь «талмуд» украшала иная надпись.
«Философские и литературные отрывки — для сочинений».
Попаданец не поленился и наскоро переписал от руки -с кляксами и помарками конечно — пару страниц из «Курса аристотелевой логики» какого то Дэвида Юма — взятом у Тузикова (Зачем тот был ему — неясно — да и не его дело! Логика в гимназии закончилась в прошлом году — да и этого раздела в ней не было). Даже взбреди кому в голову -хоть инспектору хоть однокашнику сунуть туда свой нос — нудные параграфы быстро отохотят от чтения.
А вот дальше шли карандашные строки -карандашом было проще писать само собой.
Их он заполнял украдкой, урывками -после уроков и даже на уроках — если мысль казалась важной.
Тетрадка заполнялась и разбухала — и он обращал внимание что иногда за почерком тела следовало написанное другим почерком -но не попаданченским — словно третьей личности — синтезом обоих… Но в большинстве случаев конечно и память автоматически ставила все эти ижицы с апострофами… Он записывал все, что только всплывало в голове и припоминалось. А заодно прислушивался и присматривался к окружающей жизни -пока ни психа ни чужого тем более в нем не заподозрили.
Да —он ведь не только бултыхался в гимназической провинциальной рутине -он еще и думал. И вот сейчас пришло время впервые проинвентаризировать эти записи на тему будущих планов.
Для начала — прогресс…
Что он может изобрести? Ну да — его предел -это заменить лампочку без электрика и кран в ванной -спасибо батя научил… Но ведь есть еще начитанное насмотренное -в научно популярных книгах, в интернете — наконец за время работы в журналистике — о многих вещах доводилось писать…
Стилизованная мачта с молнией — там набросано все что касается радио. Оно будет скоро изобретено Поповым и Маркони — идеи носятся в воздухе. Опередить? Но вот как оно устроено? Приемники детекторные делали из кристаллов галенита (Что это -можно посмотреть в энциклопии — тьфу — в энциклопедии. Как его — Брокгауза и Эфрона?). В этот кристалл вклеенный в эбонит или целлулоид тыкали проволочкой с наушниками. Ладно —это приемник — а передатчик? Вроде должны быть какие-то катушки и радиолампы и еще эти штуки пускали гигантские искры. Хотя нет — ламп еще нет — откуда радиолампы до появления радио? Хм —ладно — не будем отбирать приоритет у Попова…
