— Глупости! — отрезала Елена. — Пойдемте: там об одном Ломоносове десяток страниц.
«Бедные девчата — столько учить!»
Гимназистки с шумом и перестуком каблучков ушли наверх. Лицо Скворцова сделалось опять высокомерно — кислым, а Лидия Северьяновна закрыла глаза с усталым видом.
— Чего ты торчишь здесь, Серёжа? — сказала она. — Пошел бы, занялся чем-нибудь… Или сходил бы постригся в самом деле.— Ведь самому же тебе наверняка скучно так сидеть, — прибавила она.
Сергей встал и машинально направился в свою прежнюю комнату, где обитал прежний Суров, когда еще его не определили в пансион.
Комната была довольно большая. Письменный стол и стол у дивана; резной шкаф с книгами; умывальник с мраморной доской и на нём -деревянный набор для мыла, порошка, воды, щёток; на стенах картины и портреты в массивных рамках, две трехлинейных керосиновых лампы — одна фарфоровая, перед диваном, другая — бронзовая, висячая; на письменном столе чугунная грубого литья чернильница; в углу, за портьерой, железная кровать, с никелированными шишками; на подушках, вышитая накидка; ковёр на стене…
Теперь эта комната, получившая название «классной», была отведена для занятий Кати с учителем, — тем самым Алдониным, с которым, по словам Ступкиной, «так весело заниматься». Цицерон и Саллюстий уступили на столе место Кирпичникову и Гилярову, Малинину и Буренину, этим грамматическим и арифметическим близнецам; рассказы о которых дошли даже до его времени. Тут же красовался исчирканный цветными карандашами глобус, висела грифельная доска. Буквально везде валялись тетрадки младшей сестры, разрисованные рожицами, кошками, деревьями, домиками, исписанные каракулями и обильно усеянные кляксами. Прямо как школьницы его времени, -вспомнил он дочкины тетрадки. Младшая неплохо рисует…
Он подошел к книжному шкафу… Майн Рид, Жюль Верн —почти целая полка: Брет Гарт — про что он писал в памяти никак не осталось — он даже не мог вспомнить — читал ли его Суров? Странно что нет Конан Дойля — и вообще кажется о нем тут не знают.* Может — снова посещавшая не раз мысль — все же параллельный мир? Зато был Диккенс — занявший полку своими монументальными томами — попаданец его не одолел в свое время (такими бы да по башке «пошехонцам»!). Еще какой-то Нарежный (ой — а кто это?); Феликс Дан, Боборыкин* —тоже не в дугу. Некрасов —да как много… Салтыков-Щедрин… Попаданец покачал головой. Кто такой -он знал, что видный сатирик, классик и даже бывший вице-губернатор при всем этом… Но вот читать -не читал.
Сверху на книжных рядах лежал затрепанный том — Жюль Верн — должно быть пребывая тут в последний раз Суров забыл его поставить на место…
Название ничего не говорило Сергею — «Найденыш с погибшей 'Цинтии». Он читал в школе «Таинственный остров», само собой смотрел фильмы про детей капитана Гранта и экранизации «Капитана Немо» — и отечественные и иностранные -и еще мультяшный сериал про Филеаса Фогга — причем два раза — и в первом классе и потом с дочкой. «Есть ли у меня план? Есть ли у меня план⁈» -чуть улыбаясь вспомнил он присловье придурковатого сыщика Фикса. Не-а — плана нет… А пора бы!
Пожав плечами он вернул книгу на место
'Мы отправляемся на поиски Жюль Верна
Там в Париже за углом была таверна
У стойки бара мы замешкались наверно
И потому валяемся под столом… *
Тихонько пропел он пародию «Нового Комеди-клаба» — на чьем концерте был с Натой в конце августа…
Да — эта встреча с копией Наташи -это знак судьбы или просто сколь угодно невероятное но совпадение⁇
— А где Катюша? — отвлекаясь от странных мыслей, спросил он, увидя в столовой через открытую дверь вездесущую тетку, суетившуюся около самовара.
— Катиш отправилась в гости к Мардановым. Теперь скоро придет: няня сейчас пошла за ней…
«Мардановы…- какие-то знакомы семьи» — промелькнуло у него — и больше в памяти ничего. А это скверно между прочим -пробежала обеспокоенная мысль — возможно он забыл вот так вот нечто важное из содержимого мозга Сурова — и рискует тогда крупно поколоться…
Она вдруг ахнула и всплеснула руками:
— Батюшки, я и забыла — тебе поесть надо! Вот шальная то! — Ты уж не сердись на меня Христа ради: совсем ошалела! То те, то. эти тормошат: бегаешь, как угорелая кошка. А пуще всего эта девичья орда: измучили донельзя!.. Я бы тоже запила по совести как Павел горькую… Ах, батюшки, брусничное варенье забыла: любит его ненаглядный-то… Сейчас, Сережа, сейчас! Сию секундочку! Одна нога здесь, другая там…
Она понеслась куда-то, похихикала с кем-то и вернулась
— Ты не хочешь ли стаканчик чайку с ромом? — таинственно спросила она, молодецки щелкая себя по горлу.
— Не откажусь… Позже…
— Да, ведь я и забыла, -что ты натощак. Вот полоумная-то!.. Сейчас, в одну минуточку! Прости Христа ради!
Она ринулась вон, но Сергей остановил ее:
— Тетушка — я что-то не хочу есть.
— Как не хочешь?
— Так не хочу.
— Да отчего же?
— Так… Аппетит пропал.
— Да уж и вправду, какой тут аппетит! — подхватила она с ироническим сочувствием. — В такую семейку попадешь — кусок в горло не пойдет! — продолжала Калерия Викентьевна, накладывая в вазу варенье. — Я понимаю тебя: и самому скверно, и за отца обидно. И что она нашла в этом Скворце? — прибавила тетка энергичным шепотом, кивая на гостиную. — Павел в миллион раз умнее его, и душа у него добрая, а этот «Скворец» — вот что! (Она с выразительным видом постучала по столу.) Скворец и есть! Друг на друга только тоску нагоняют, а расстаться не могут!..
Сергей с нетерпением отвернулся и прокрутил глобус.
— Эх, кажется, взяла бы их, да… Папиросочку?
Он хотел отказаться, но голос тетки звучал так доброжелательно, а глаза прыгали так задорно, что он невольно потянулся и взял «Дюбек». Калерия Викентьевна села на диван, закинула ногу на ногу и, попыхивая папиросой, стала сплетничать, что как гласила память реципиента составляло ее любимое занятие. Сейчас она обсуждала Скворцова.
— Придет этот… — сейчас к ручке приложится: «здравствуйте, ма шере»; потом сядет и сидит, точно лимон проглотил. (Она скривила кислую мину.) А уж важности-то сколько: на трех ломовых возах не увезешь! Фу ты, ну ты, все дураки, все — мерзавцы, один я — молодец! А и засмеется — не дай Бог: так и оскалится весь, так зубищи и выворотит! Она представила это что называется в лицах.
( «Могла бы преуспеть на сцене, пожалуй!»-подумал Сергей)
— Тьфу!.. А Лидия сидит, откинувшись, так томно, и все вздыхает. Умора! Сидят и молчат. Да я бы, кажется, на ее месте… Вот уж правду говорит пословица: «Полюбится Сатана пуще ясного сокола!».
(«Ну уж — проворчал попаданец мысленно — Скворцов конечно не Сатана —так -мелкий бес… Да и папаша — не сокол уже и не орел! Да -с -не орел родитель номер два -хе-хе — у тела!»)
— Ну, если б они еще были влюблены друг в друга, — продолжала тетка, — тогда было бы на что-нибудь похоже: ведь всякий сумасшествует по-своему, по себе знаю… А то ведь и этого нет. Придет эта «Скворец» с самого утра, сидит весь день как пень да цедит сквозь зубы. Вот только разве аккуратностью и берет: как только десять часов, уж он тут как тут! Точно на службу ходит!.. Ха-ха-ха!.. Лидия Северьяновна говорит, что он один понимает ее и умеет успокоить. Интересно знать, чем успокаивает ее этот рыцарь дурацкого образа: ведь он только и делает, что язвит всех! Нет, женское сердце глупо! Все мы — дуры, все — полоумные. Нашу сестру хоть в трех водах вари, а этой дурости из нас не вываришь! «Скворцов, говорит, предан мне больше детей родных!»… Да ведь и Жучка дворовая предана кухарке Агашке… Ха-ха-ха!
«Агаша…» — отозвалась вдруг память Сурова из-под спуда. Да — Агаша… Скверно вспомнить…
Тетушка между тем щебетала без устали и ее смех, выразительная мимика, беспрерывная жестикуляция вызывали в Сергее желание расхохотаться -уж больно все походило на старинный водевиль.
