Стройный, красивый, выглядевший старше Сутанов заметно важничал и держался особняком. Отец его, действительный статский советник, приписанный к МИДу -но в штате как будто не состоявший, уехал на год за границу и поместил на это время сына в провинциальный пансион, где Сутанов почувствовал себя как путешественник на постоялом дворе. Он ходил по праздникам к тетке, важной баронессе, и относился к пансионерам и ко всему пансионному бытию несколько свысока.
— Почем я знаю, состоится ли вечер, — ответил попаданец печально. — Вы видите, я в клетке-с! Отпустят ли в следующую субботу⁇
— Ну-с, до свиданья! — усмехнулся Сутанов, небрежно подавая Сергею руку и смотря, по своему обыкновению, не в глаза собеседнику, а куда то в сторону.
— Сто, Сугов, скусненько? — прокартавил Быков, подходя на своих тощих как у цапли ногах.
Попаданец посмотрел на его белое увядшее какое то лицо обрамленное жиденькими, прилизанными белокурыми волосами и расплывчатыми, мягкими чертами; на золотые очки, под которыми суетливо бегали близорукие бесцветные глаза…
И отчего то вдруг захотел влепить в него маваши-гири. Дурацкое намерение — и неосуществимое к слову — растяжка у этого тела никакая. Надо заняться гимнастикой… Но когда — если все время забирает освоение нынешней орфографии с ятями и ерами — в чем память донора не всегда помогает да эту латынщину. Если бы не курсы итальянского и греческого пройденные в годы его туристического бизнеса — так вообще вылетел бы вон из сего богоугодного заведения.
— Да, -как можно более презрительно осклабился попаданец — скусненько!
Быков не притеснял гимназистов, не жаловался на них начальству, заигрывал со старшими, но почему-то все относились’к нему пренебрежительно. Он поступил в гимназию не так давно. На первом же уроке отношение учеников к нему сразу и надолго определилось. Память Сурова это сохранила: он вошел в класс торжественно, в длинном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, в высоком стоячем воротничке, в золотых очках, серьезный и важный, Оглянув всех задумчивым взглядом, он приосанился и начал говорить речь:
— Дети! Господа! Мы еще с вами незнакомы, но я знаю, сто вы — дети хогосые… и я надеюсь, сто мы будем с вами хагосыми дгузьями… Поэтому, хоспода, я пгосшу вас…
Ловко пущенная кем-то из трубки жеваная бумага попала ему в лоб и прервала речь. Класс огласился фырканьем. Быков замер с открытым ртом, потом смешно затопал ногами и выкрикнул голосом молодого яростного петуха:
— Мегзавцы!!
— Ку-ка-ре-ку! — послышались голоса.
Тогда Быков в ярости схватил Куземникова, самого тихого из всех, за шиворот и вышвырнул за дверь. Долго после этого он ходил по классу с красными пятнами на щеках и вытирал дрожащими руками очки; и что то бормотал — запинаясь и разбрызгивая слюну — отчего тут же получил прозвище «Брызгун».
Теперь «Брызгун» стоял перед попаданцем, моргая не то растерянно, не то сердито, и, наконец, сделал вид, что не заметил передразниванья и удалился.
Попаданец, с высоты своего двадцать первого века, пришел к выводу что пожалуй, Быков неврастеник и вообще психически некрепок -как это водилось у интеллигентов нынешнего времени. Ну да — хоть самого хозяина тела вспомнить…
— Сс… Суров… хх… хотите с-с-слона делать? — спросил подбежавший Петька Подулов, силач и заика, с мозгами как казалось попаданцу, пятилетнего ребенка.
— Слона! Слона! — закричали хором сразу без малого десяток дюжих парней.
Они подхватили Сергея. Тот сердито рванулся и отошел в сторону. «Господи, скоро ли я уйду отсюда? — простонал он про себя. Дались им эти слоны!»
— На пошехонцев любуетесь? — спросил Курилов, указывая на устроителей развлечения.
Прозвище «пошехонцев» получил, с легкой руки Курилова, особый разряд пансионеров. Людей из Пошехонья тут не было -и отчего их так прозвали Сергей пока не понимал. Кроме самарцев тут были и сызранские и саратовские и даже астраханские -два двоюродных брата — Гостин и Лысков. Были они учениками разных классов — были и четвероклассники и восьмиклассники; и мещане и купеческие дети и даже дворянские затесались. Но всех «пошехонцев» связывала некая общая черта, какое-то родство не по крови а по сути: все они обладали громадным аппетитом, туповатыми лицами и и полностью отсутствующими мозгами. «Пошехонцы» удивленно округляли глаза и хихикали, если при них заходила речь о литературе, науке, музыке, общественных веяниях и истории и даже о своей будущей карьере -и больше всего интересовались вопросом, будет ли за обедом пирожное и выдадут ли им, при отпуске домой новые мундиры?
А вот сейчас они были оживлены — собрав этакую «кучу -малу» -они накинули сверху ветхую гардину — а старший — сын купца-хлеботорговца Ларион Беклемишев натянул на руку ветхий оторванный рукав драпового пальто…
Развлечение это называлось «делать слона». Забавно но что то такое было еще и в советском еще школьном детстве Сергея — правда на его памяти это случилось редко…
— Какова наша любезная «Пошехония»? — бросил Курилов Сурову, указывая на «слона», торжественно двигающегося по коридору — из под гардины доносилось довольное уханье.
Сергею Павловичу Сурову, сыну отставного титулярного советника, наверное это бы показалось смешным но умудренный жизнью попаданец — к тому же не только видевший слонов воочию но и в своей давней тайской поездке покатавшийся на элефанте только презрительно осклабился. Как не походил этот звук на трубный рев серого великана!
Курилов торжественно прочел -из своей «Гимназиады»:
Могут спать они хоть сутки,
Вечно чавкают их рты,
Вечно полны их желудки,
Вечно головы пусты.
Как невинны их забавы!
То «Стрелка» они споют,
То, не мудрствуя лукаво,
Стенки строят, масло жмут.
То слона по классу водят, —
И стою я изумлен:
Из шести ослов выходит
Настоящий целый слон!
— Эй, головотяпы, стража идет! — закричал он, завидя худосочную фигуру надзирателя-немца Глюка.
«Слон» мгновенно рассыпался. Маленькие, сопровождавшие его, шарахнулись во все стороны.
— Шо? — закричал Глюк, хватая неповинного «Бациллу». — Та фот арэст! Ф нишний каритор, ф калерея -на фистафка — ха-ха!
— За что, Антон Иванович? Это не я, право не я!
— Та фот на фистафку!.-Я фсе снаю… фсе…
И поволок «Бациллу» вниз.
— У-тю-тю!! — кричали вслед Чусков и Стаменов.
В коридоре появился инспектор, Федор Тротт — тоже немец но обрусевший донельзя, с оловянными глазами и самодовольным лицом.
— Что он сделал? — спросил инспектор, машинально потирая пальцы в перстнях дешевого серебра.
— Та фот шумел.
— Ей-Богу, не я! — слезливо оправдывался «Бацилла».
— Что?.. Без чаю нынче… Что?.. Кланяйся бабушке!
И, не дожидаясь ответа, обратился к Сурову:
— Ты без отпуска сидишь? Что?
— Нет, я не оставлен без отпуска.
— Что? Ну, вот и сиди. Кланяйся бабушке! — повторил он свою любимую присказку.
— Я не оставлен, Федор Федорович.
— Как?.. Что?.. Ох, какой ты!..
Он стоял перед попаданцем, уставя на него свои большие выпуклые глаза и роясь, по своему обыкновению, в карманах брюк.
— Ох, какой ты разгильдяй! — произнес местный школьный страж, не зная, что сказать, повернулся и ушел.
«Правильно сделал Куркин, что наплевал ему в карман!», — подумал Сергей глядя на вновь засуетившихся пошехонцев.
Они сейчас поймали какого то первоклассника и беззлобно давали ему «тычки». А вот другие втроем навалились разных сторон на длинного тощего Епиходова из третьего — забава называлась — «жмать масло»…
«Вот же дебилярий!» -снова мысленно обругал однокашников попаданец.
Тут конечно не было классической дедовщины как по слухам имелась в кадетских корпусах или того хлеще — в Пажеском корпусе где младших могли даже и опетушить говоря тюремным языком будущего — или оттапетить — так великосветски выражались тут.* Но свои касты имелись. Пошехонцы были не единственные. Были еще «богаделки» — таким прозвищем окрестили гимназистов, которые дрожали перед начальством, льстили учителям, приходили в ужас при одной мысли о двойке, сторонились бойких забав и зубрили до седьмого пота. Напуганные с детства гимназией, начальством, трудностью учения, приученные родителями с пеленок к мысли: «Пропадешь ни за понюх табаку!» -в общем «ботаники» как бы сказали в его времени. Были «зубрилы» они же «долбешки». Это особый разряд гимназистов что все силы убивали на учебу, пытаясь буквально наизусть затвердить материал. Но слабый ум и память или просто неумение и робость мешали им — и толку от затверженного с грехом пополам не было. Они запинались, делали ошибки при ответах — и как итог — прыгали с двойки на тройку. И были те не упускали случая показать свою силу и важность -как бы сказали в его время «крутость» над младшими, слабыми и робкими — их прозвали форсилы'- вот хоть тот же Чусков.
