Он лихорадочно смотрит в родные глаза напротив и видит, что Игорек понимает. Понимает! Понимает, блядь, за что он его так!

— Ты.…! — выдыхает ему в лицо. — Твоя блядина мне жизнь сломала, а ты до сих пор с ней путаешься?! Ты… Ты еблан, Игорек?!

— Гриха, ты же понимаешь, что суть не в Ленке? — бесяче спокойно, ничуть его напора не испугавшись, спрашивает тот. — Думаешь, не слей она тебя Диле, то что-то бы изменилось? Поверь мне, брат, нихуя бы не изменилось. Факт есть факт независимо от того стало бы о твоем леваке известно или нет.

— Ты ее защищаешь еще?! Ты ахуел?! Думаешь, если сам налево ходишь к этой бляди, то теперь можешь меня поучать?!

Игорек усмехается. Жестко так. Пугающе даже. По-акульи. И тем же хладнокровным тоном протягивает:

— Я ее не защищаю. Наоборот я тебе обещаю, что она за все ответит. За прошлое и настоящее. За все.

— Ты ебанулся?! Избавься от нее, блядь! Убери уже эту суку от нас!

— Да вы оба, кажется, ебнулись в край! — снова встревает Свят и таки умудряется между ними залезть, разнимая. — Что происходит, вообще?! — в панике смотрит то на одного, то на второго. — Какие леваки?! Вы серьезно? Гарик, ты тоже что ли?

Гриша с Игорем молчат, тем самым подтверждая, что, да, в семье не без урода, а иногда и не без двух, из-за чего Светик, окончательно обалдев от происходящего, оформляет себе фейспалм, а стоящий рядом и нервно курящий Герка с сарказмом комментирует:

— Ебануться можно. Дожили. А еще нотации читаете, что жен любить, ценить да уважать надо. Мне Мурка, как кость в горле, а я о леваке ни разу не думал.

— Я не читал, с меня взятки гладки, — сардонически хмыкает Игорь и протягивает к младшенькому руку. — Сигарет дай. Две.

Берет одну себе, другую всовывает ему и еще раз обещает:

— Ленка пожалеет, что к тебе сунулась.

— Будто мне это теперь поможет!

Гриша, не удержавшись на ногах, валится на землю со стоном и, обхватив голову руками, принимается раскачиваться как сумасшедший.

Что делать?

Что. Ему. Теперь. Блядь. Делать.

Грудь горит. Руки ходуном ходят. Глаза слезятся.

И не вздохнуть, не выдохнуть.

Даже представить себе, визуализируя самый худший сценарий, который сейчас разыгрался, не мог, что будет настолько хуево. А Дилины слова, что въелись в него ртутью, все звучат на подкорке.

Это конец. Это конец. Это конец.

И, да, Игорь прав, даже если бы его шмары Ленки не было в том клубе или была, но не стала сливать жене, то особо ничего бы не изменилось. Была же та шлюха с его членом во рту? Была. Хоть де-юре, хоть де-факто ситуация от этого не меняется. Измена остается изменой. Он предателем. И точка.

Не запятая и даже не многоточие, а точка, жирная.

— Гриха, — Игорь присаживается на корточки рядом с ним, обхватывает ладонью за затылок, останавливая, и прижимается к его лбу своим. — Все хорошо будет. Решим. Переиграем в нашу пользу.

Когда речь заходит о близких, он не церемонится. С моралью и этикой не спорит. Просто игнорирует и прет напролом, лишь бы только проблему разрулить. И сейчас не исключение. Щурится задумчиво, подключая свой встроенный в голову, кажется, еще с детства компьютер, и перебирает про себя варианты, параллельно утешающе похлопывая Гришу по загривку.

— Как ты этот пиздец переиграешь? — Гера повторяет его позу, но с другой стороны. — У тебя машина времени есть? Или скажешь, что это не он кого-то там оприходовал, а его? Руки заломили и как давай им обездвиженным пользоваться, так что ли?

— Ой, малой, не нагнетай! — Свят садится напротив и, зачерпнув снег, мечется, не зная куда приложить, между его кровоточащей губой и сбитым в хлам о Рымбаева костяшками, в итоге остановившись на первом. — Гарик хоть что-то предлагает.

— Че он предлагает? Конкретика где?

— В пизде! Ты че прицепился-то? Весь день как с цепи сорвался! Что, сегодня не нашлась невинная жертва на утопление и теперь ломает?

— Я сейчас тебя утоплю!

— Заткнулись, — не повышая тона, осаждает младших Игорь. — Оба.

Братья послушно затыкаются и сидят рядом с Гришей по кругу, защищая от ветра и подставляясь под его напор сами. Он же ни слова из их перепалки разобрать не может. Ни слога. Ни буквы.

В голове пустота, от которой завыть, как волчаре дикому, на луну тянет, и все это ебучее:

Это конец. Это конец. Это конец. Это ко…

Ты же несерьезно, жизнь моя? Ты же просто на эмоциях, да? Ты же… Ты же не решила все за двоих, даже не выслушав толком?

….нец. Это конец. Это конец.

Гриша закрывает лицо и орет в них ревом подстреленного медведя. Голос срывает. Но не помогает. Не помогает, сука! Легче не становится.

— Встаем, — командует Игорь на правах единственного адекватного на данный момент старшего. — Холодрыга лютая. Еще надо раны Гришкины обработать да и остальных проверить.

Наверное, не подними они его, то он сам бы он встать не смог и так бы и просидел на снегу до посинения в прямом смысле. Но братья держат крепко, упасть больше не позволяют и тащат его в дом, где при одном взгляде на происходящее хочется все-таки вернуться на то место, где сидел, и там и остаться в надежде, что хотя бы так родным не будет из-за него настолько плохо и больно.

Диля уже не плачет, просто сидит на стуле гранитной статуей, укутанной в целых два теплых пледа, закрыв глаза. С одной стороны ее обнимает Ася, напротив на корточках, положив подбородок ей на колени, Маргоша, сзади обеими руками за плечи Мурка, а с другого бока мама. Не ее, его. Плачет, гладит ее по белым ладоням и что-то тихо-тихо говорит. Алия же мечется вокруг них, как стервятник, продолжая проклинать и оскорблять весь их Кобелевский род, не останавливаясь даже для вдоха. Карим сидит рядом, уткнувшись в сложенные в замок, подрагивающие руки, и также крепко зажмурившись.

Едва дойдя до двери с поддержкой младших, но, увидев жену, неосознанно и вполне уверенно шагает по направлению к ней.

Что хочет сделать? Что сказать? На колени рухнуть? Волосы на голове вырвать? А это поможет? Спасет их? Или так, только воздух сотрясет да еще сильнее ее отца разозлит?

— А, ну, стоять, — перерезает ему путь Муркина мама, не дав и двух шагов сделать.

— Теть Наташ…

Объяснять сил нет, ему просто нужно к ней. К жене. К своей Диларе. Поймите вы уже!

— Я все понимаю, дорогой, понимаю, но ты себя видел, вообще? Весь трясешься, в крови. Хорошо, что детей соседи позвали на прогулку с их псом, иначе при виде тебя они бы еще всю жизнь потом заикались. И без того перепугались, бедные. Леночка вместе ними ушла, она почти не пила, так что не переживай, малые под присмотром.

Он кивает. Да, хорошо. Это правильно, что не видят. Ему еще потом, лет через десять перед ними за все сотворенное ответ держать. В глаза как-то смотреть…

— Пойдем, — Наталья Ивановна тянет его за собой, подальше от стола и остальных. — Пойдем, говорю! Мальчики, помогите, надо же ему раны обработать. Зятек, аптечка на столе на кухне, тащи все сюда. Светик, переодеться ему принеси что-то и одеяло захвати, накроем, чтобы согреть, а то обморожение еще будет, не дай Бог. Игорек, в гостиную его. Живо. Цыгель-цыгель!

Младшие исполняют ее приказ беспрекословно. Гера притаскивает аптечку. Свят сменную футболку, но забыв об одеяле, стучит себе сокрушенно по лбу, и бежит за курткой, потому за ней ближе, чем обратно на второй этаж. Игорь усаживает его на диван в гостиной и замирает в двух шагах, наблюдая за манипуляциями тещи брата. Морщится, когда она обрабатывает Гришины раны, ведь это даже вот так, на расстоянии больно ощущается, но он сам этого не чувствует. Ни боли, ни жжения, ни холода. Внутри, да, больно, а снаружи, так, хуйня. Он лишь изворачивается, но не от того, чтобы неприятных ощущений избежать, а чтобы Дилю смочь увидеть. Проверить как она. Алию заткнуть, в конце концов, чтобы перестала чесать языком и болью родной дочери упиваться.