И Диля терпела, ни слова упрека не сказала, поддерживала своего мужа во всем, стараясь не грузить лишний раз бытовухой, плохим настроением и мелкими проблемами, которые вполне могла решить сама. Она вообще не в пример своим традициям, а может специально вопреки, да простит ее Всевышний, старалась многое делать сама. Быть с мужем на равных.

И он всегда поддерживал ее стремления — так ей казалось. Но, похоже, не зря русские говорят: когда кажется — креститься надо. И честно, она бы покрестилась, если бы помогло. Но не помогает!

Ничего уже не помогает, стоит только подумать, чем Коблев ей отплатил за все годы, что они рука об руку.

И ведь до чего банально!

А она-то думала, что они особенные, и любовь у них не такая, как у всех.…

Смешно теперь. И горько очень. Так горько, что сколько ни силься давить в себе эту горечь, все равно прорывается наружу, кривя улыбку.

“А че такова, Диль?” — будто на репите в голове по кругу какую неделю. Но, что еще поганей, он и вел себя так, будто ничего не случилось.

Подумаешь, тринадцать лет обесценил одним махом, ерунда ведь. И не то, чтобы Диле нужно было его раскаяние, ничего ей уже не нужно.

Что ни сделай, не заживет оно, не зарастет, не склеится, как было… Но эта показная невозмутимость, проклятое “жизнь моя” и нахальная, наглющая манера лезть в ее личное пространство, будто у Кобелева все еще было право… Всевышний, дай ей сил!

Чуть-чуть. Надо продержаться совсем чуть-чуть, а там…

Что там? Диля не успевает додумать, попадая в теплые объятия Мурки — жены младшенького из братьев Кобелевых.

— Диличка-а, приве-ет! — сиропит она, как всегда приторно мило, но ничуть не наигранно, однако Диля невольно замечает, как мимолетно закатывает глаза Гера, и злость и без того бушующая в ее душе, обретает вполне конкретные формы.

Вот, что мужикам надо, спрашивается?

Такая девчонка ведь! Отзывчивая, добрая, энергичная, заботливая. С ней и поговорить по душам, и побалдеть, и хоть завтра Эверест покорять.

Легкая в общении, всегда на позитиве. С ее появлением балагур-Гриша, будто родную душу обрел. Впрочем, они все. Такая она чудесная их Мурка — не влюбиться в эту миниатюрную малышку было невозможно. А уж внешность какая: одно ее кукольное личико чего стоило, а уж шикарные формы, которые после недавних родов стали только шикарней — и вовсе.

Тем не менее, Герочка воротит нос. И да, Диля все понимает, “брак по залету” — это, конечно, непросто, но раз уж поженились, то к чему, простите, эти пантомимы?

У Дили под кожей от раздражения начинает зудеть, того и гляди, прорвет хваленое самообладание. К счастью, Маргоша — жена Светки — третьего по старшинству брата, переключает Дилино внимание на себя.

— Так, дайте мне мою Ди уже, — врывается она в их с Люсей объятия, манерно растягивая гласные.

Маргоша у них немного выбражуля, хотя немного — это очень серьезное преуменьшение. При первой встречи у Дили вообще сложилось впечатление, что девочка состоит исключительно из понтов и трендов, но узнав ее поближе, стало понятно, что понты и тренды — это, конечно, важная часть Марго, но еще есть та — которая выросла в деревне и которой не чуждо ничего из мира простых людей.

Адекватная, свойская, со своим мнением и характером “в каждой бочке затычка”, она была звездой их большого семейства, но при этом ни у кого не вызывала желания закатить глаза или оспорить сей статус.

Их любимица была действительно народной, а не как какая-нибудь, прости господи, Долина. Потому и погода в доме с ней стояла не заунывная, а очень даже стебная, на подколах и старой-доброй иронии. Но главное — как светился рядом Святослав от одного взгляда на нее, полностью оправдывая придуманное братьями “Светик”.

Пожалуй, они с Маргошей были самой любящей, искренней и крепкой парой среди Кобелевых, хотя еще недавно на пьедестал первенства в этом соревновании Диля ставила их с Гришей. Теперь же их даже на последнее место не приткнешь, исключительно дисквалификация…

От этой мысли глаза начинает предательски жечь, Диля прячет лицо в огненных кудрях Маргоши и втягивает с шумом какой-то теплый, томный аромат то ли коньяка, то ли корицы с ванилью, то ли всего разом.

Соберись! Соберись! Соберись! — как мантру про себя, но когда оно все в крошево, разве соберешь?

— Новый аромат? — отстраняясь, спрашивает Дилара, чтобы хоть как-то себя отвлечь. Маргоша же, словно только этого и ждала — садится на своего любимого конька и начинает щебетать про какой-то модный, нишевый парфюм.

Диля кивает, а сама не слышит ни единого слова, смотрит сквозь пелену на украшенный к Новому году двухэтажный дом в скандинавском стиле из натурального дерева с огромными окнами в пол, да на улыбающиеся, горящие предпразничным энтузиазмом лица суетящихся вокруг родственников, и прикусывает задрожавшие губы, отчетливо вдруг осознавая, что, возможно, это их последний совместный Новый год.

— Ты обязательно должна мне рассказать про эту процедуру, — продолжает меж тем Марго что-то говорить. Диля вновь кивает невпопад, пытаясь сообразить, про что речь.

— Господи, Риточка, ну зачем тебе какие-то процедуры?! Ты и так у нас красавица вон какая, — избавляет от конфуза свекровь.

— Мамочка, а буду еще красивее, — подхватив под локоть Мурку в качестве поддержки, заявляет Маргоша и будто спохватившись, переводит тему. — Слушайте, а чего мы здесь морозимся?! Пойдемте в дом, Снежинка уже заждалась там, да и мама с теть Наташей на стол накрыли. Пойдемте!

— Малышня, в дом! — вторит ей Мурка, махнув детям.

Все начинают согласно кивать и суетиться еще больше: отец Дили, о чем-то переговариваясь с Гришей и Игорем, спешат в числе первых оказаться в тепле, младшие Кобелевы следуют за ними, подхватив по чемодану. Дети, уже извалявшись в снегу, расталкивают ринувшуюся к двери толпу, вызывая у старшего поколения возгласы возмущения и смех.

— Мам, смотри, тут олень и зайчик, — кричит Ариша, указывая на пока еще не горящие светодиодные фигуры у крыльца. — А когда мы их зажжем?

— Вечером, детка, сейчас пойдем елку украшать, мы как раз вас ждали, — берет свекровь за руку Аришу, не бросившуюся наперегонки со всеми в дом.

— Ура!

В доме атмосфера праздника, тепла и уюта ощущается еще полнее. Горящий камин, огромная, живая елка посреди гостинной с мягкими диванами, застеленными пледами и подушками, шикарный вид на лес в из панорамных окон, невероятный аромат смолистого сруба вперемежку с чем-то вкусным, доносящимся из кухни и завершающим штрихом — смех и веселые голоса дорогих сердцу людей.

— Скорее-скорее, проходим, мы уже пунша наварили, а то остынет, — выглянув из кухни, поторапливает мама Мурки — Наталья Ивановна, — покачивая трехмесячного сынишку Кобелевых-младших.

— Мой сладкий, — расплывается тут же Люся в счастливой улыбке и скинув угги, спешит к малышу. — Иди к мамочке.

— Руки помой сначала, тоже мне мать года, — едко бросает Гера, проходя мимо. Мурка начинает улыбаться еще лучезарней, только вот глаза стекленеют, и у Дили внутри все сворачивается в ледянной, яростный жгут. Хочется схватить поганца за капюшон его неизменно-черной худи и встряхнуть, как следует.

Что это вообще за поведение такое? А главное — почему никто, и она в том числе никогда раньше не обращал на это внимание? Где были их глаза?

Впрочем, то же самое можно спросить у нее самой — где были ее глаза, когда Гришенька, ставивший свое будущее на кон ради нее, стал Григорием Александровичем, который чхать хотел, что там завтра, что вчера, когда он хочет здесь и сейчас?

Диля невесело усмехается своим мыслям. Ощущение, будто она прожила долгие годы в своем понятном, привычном мирке под колпаком какого-то мыльного пузыря, вынырнув из-под которого смотрела теперь на оставшихся под ним сквозь радужную, переливающуюся оболочку, чувствуя себя не то, чтобы чужой, но абсолютно непричастной.